С. Поганкин. глава 59. Церковь Михаила и Гавриила

Майское утро выдалось на редкость ясным и тёплым. Псков, ещё недавно отмытый весенними дождями, стоял в зелени и золоте первых лучей. Великая улица — та самая, что вела от Торга в глубь города, — уже гудела: телеги громыхали по брёвнам мостовой, сновали посадские, у лавок перекликались торговцы. Сергей Иванович Поганкин и его старший сын Яким шли не спеша, без дела, а просто поутру, чтобы «проветрить голову» и перекинуться словом о том, что накопилось за неделю. Оба были в хорошем расположении духа: дома всё ладилось, дела шли в гору, а главное — в семье поселилась та самая тихая радость, которую не купишь ни за какие деньги.

Поравнявшись с церковью Михаила и Гавриила Архангелов «со Городца», они невольно замедлили шаг. Храм этот был одним из самых чтимых в городе — первая каменная церковь на посаде, поставленная ещё в 1339 году, стоявшая у пересечения всех главных дорог, рядом со знаменитым псковским Торгом. Но сейчас внимание приковывало не само древнее здание, а работа, кипевшая над воротами в церковный двор. Там, на высоте, плотники и каменщики возводили шатровую колокольню — ту самую, единственную в Пскове шатровую колокольню московского типа, которую ставили во второй половине XVII века. Уже был готов четверик, нёсший восьмерик звона, и теперь артель поднимала восьмигранный шатёр, устремлённый вверх, к небу, — с барабаном, главкой и крестом.

Сергей Иванович остановился, запрокинул голову, щурясь от солнца.

— Гляди, Яким, — проговорил он негромко, с каким-то неожиданным для него, обычно жёсткого и делового, умилением. — Шатёр ставят. Красота-то какая. Не наша это, московская работа, видно по всему: стройно, высоко, а всё ж и псковская простота в ней есть — приземисто, кряжисто, как и весь наш город.

Яким кивнул, тоже глядя вверх.

— Будто свеча, — сказал он. — И ведь не для славы людской стараются, а для Бога. Сколько лет стоит церковь, сколько перестроек видела, а всё живёт. И мы, Поганкины, при ней — как те камешки в основании: вроде бы и незаметны, а без нас, может, и стены бы не устояли.

Сергей Иванович усмехнулся в бороду. Он любил, когда сын говорил так — не о барышах, а о чём-то большем. Сам он в последнее время всё чаще ловил себя на мысли, что деньги — прах. Вон, неделю назад держал на руках новорождённую Марфеньку, и сердце заходилось не от гордости за амбары, набитые кожей и пенькой, а от чего-то тихого и вечного. А ведь он был одним из богатейших людей Пскова: кожи, сало, лён, пенька, сукна, соль, воск, рыба — всё шло через его руки, а иные сделки он вёл и с иноземцами, о чём свидетельствовали диковинные печати, находимые позже у его палат. Но сейчас, глядя на шатёр, поднимавшийся к майскому небу, он думал о другом.

— Планы у нас, сын, большие, — заговорил он, и в голосе его снова зазвучала привычная твёрдость. — Торговать надо шире. С Новгородом, с Москвой, а может, и с англичанами.
 Но поспешать не будем. Сначала — дом. Каменные палаты хочу ставить. Не для форсу, а чтобы род укрепить, чтобы внуки и правнуки знали: Поганкины не на песке строили.

Яким слушал внимательно. Он уже давно стал правой рукой отца,и  в нём чувствовалась та же хватка, что и у Сергея Ивановича, только смягчённая молодостью и той тихой радостью, что пришла в дом с рождением сестрёнки.

— А Марфенька наша? — спросил он вдруг, улыбаясь. — Ей-то что оставим?

Сергей Иванович помолчал. Ветер шевелил его седеющие волосы, а в глазах стояло что-то тёплое и растерянное.

— Ей — имя доброе, — сказал он наконец. — И память, что отец с матерью её вымолили. А больше... больше ничего и не надо. Всё остальное — приложится. Ты вон уже делом занят, Иванушка при матери, Анна окрепла, Феврония моя... — он осёкся, не привыкший говорить о жене при сыне, но тут же договорил: — Феврония — она ведь тоже теперь как заново родилась. Счастливая. А счастье, сын, не в сундуках. Вот церковь эту вон достраивают — и то для души, не для прибытка.

Они пошли дальше. Шатёр остался позади, но его силуэт ещё долго стоял перед глазами — устремлённый вверх, лёгкий и твёрдый одновременно. Майское утро разгоралось, Торг впереди шумел всё громче, и жизнь, со всеми её заботами и надеждами, шла своим чередом. Сергей Иванович знал: будут ещё дела, будут и трудности. Но сейчас, рядом с сыном, в этом тёплом городе, под сенью древней церкви, он чувствовал себя частью чего-то большого и вечного. И это было дороже любых прибылей.