Эпитафии

Как ни петляй — всё дорожка кривая,
Вытоптал бес благородную проседь.
Мне Алигьери по-свойски кивает:
Мол, заходи, но надежду отбрось ты.

Знал бы я Бродского — в воду полез бы,
Только с лица потом воду не пил бы.
Памятник где-то ржавеет помпезный
Тем, кто терзался восторженно, пылко.

В моду введя тезаврацию мыслей,
Солнце блеснёт золотым буллионом.
«Выжить» равняется «вовремя смыться»,
Чтобы не кончить подобно Вийону.

Гинзберг завоет в бессонную полночь,
Пыль поднимая с закниженных полок.
Знал я стихи, причинявшие боль, но
Знал и поэтов, боящихся боли.

Матерь без чрева разверзнет объятья —
Те, из которых Жильберте Даллас не
Освободится, в запёкшемся яде
Чёрного солнца сгорая напрасно.

Смерть — это, в сущности, случай из жизни,
Сам по себе обещающий — много-.
Вот и Есенин, похоже, спешил с ним
И умирал на широкую ногу.

Скачет Жарри без короны краплёной
В плотной толпе челобитного плебса.
Тени сомнамбул ведут котильоны
В треске фанфар, канителей, нелепиц.

Лектор Зданевич с заумным проносом
Вред алфавита буквально докажет.
Бустрофедон трансплантирует нонсенс
В платья шанелевского трикотажа.

В аэро-кэбе Игнатьев Иван по
Футуристическим улицам гордо
Едет, как эго с синдромом Клерамбо,
Бритве командуя: ня мое горло!

Сказки покроют архивною пылью
Фьордов отделку и кельтские камни.
Кто-то рождён, чтобы хтонь сделать былью,
Сонно любуясь, как Йейтс, облаками.

Эх, мистер Кросби, куда там, куда нам!
Бабе моей с Джозефин не тягаться.
Ты выбираешь судьбу, а не данность,
И тишину пролетевших оваций.

Лотреамон, будто шулер с колодой,
Рыщет в рядах замусоленной знати.
Меткий плевок в пересохший колодец
Стоит того, чтоб себя запятнать им.

Быстр углевод и ему не до жиру,
Вылезли рёбра у мира худого.
Слов Маяковский — известный транжира,
Слово же, к слову, — известный пройдоха.

Девочка с фабрики с именем Нелла
Нобили корчит гримасы судьбине.
Женщина любит в мольбе ли, в вине ли,
Если себя ещё не разлюбила.

Страсть электроды в сердечный реактор
Грубо вонзает прекрасной сеньоре
Одио, слышащей с бухты-барахты
Плач Сан-Хосе, Гватемалы, Нью-Йорка.

Зло наживал я, добро наживал я,
Ласку оттаскивал от человека.
Был уязвим для фэн-шуя, вай-фая
И Пастернака любил, словно веган.

Воздух провинции прост, самобытен:
Хочешь — дыши и слагай ему гимны.
Там на основе реальных событий
Пишет Рубцов о любви своей гиблой.

Если ты молод, зовёшься Медардо
Сильва, то в двадцать не выстрелишь мимо,
Вмиг излечив свой инфаркт миокарда,
Сердце взорвав на глазах у любимой.

Ветер разносит строительный мусор.
Тракль завалялся на свалке метафор,
Где побирается спитая муза —
Малая проза больших эпитафий.

Если способный, то лучше бы — жизне-,
А устремлённый — желательно — целе-.
Телу хватает бесплатных франшиз, но
Что я, как Уитмен: о теле, о теле.

Путь по колючкам забытого сада
В зарослях снов материнского страха
Короток был у Форуг Фаррохзад до
Места, где смерть въедет в волю Аллаха.

Важен не факт, упомянутый выше,
А Хвылевой, подписавшийся ниже.
Списком расстрельным построятся вирши,
Если донос зашифрован был в них же.

Уника Цюрн в анаграмме телесной
Кормит себя нескончаемой басней,
Нежно рифмует реальность с болезнью,
Путь в никуда выбирая запасный.

Каждый процент неоплатного долга,
Каждый надежды просроченный вексель,
Все пересуды и все кривотолки
Понял Чокано из следственных версий.

Строки у Шкапской в цветущие годы
Так притягательны к бабьему лету:
Их плотоядно пустили в расход, и
В шкапе наследном остались скелеты.

Коля Щербина в тринадцать годков-то
Пишет поэму с названием «Сафо»,
Он сквозь щербинку в талантах готовый
Влезть на олимп лучезарным красавцем.

Слёзы роняя в бесплодную землю,
Жнец не вкусит от бесплотного дара:
Пеплом чадя, разлагается семя,
Элиот дрыхнет, как кот за амбаром.

Хрустнет в костяшках мужицкая правда:
Чорная ночь собирается в Минске,
Где во внесённых убийственных правках
Лёньке Юркевичу нет компромисса.

Что на уме у Н. М. Языкова?
Там Войейкова и рифмы, плюс хмель — и
Хочется выяснить — чёрта какого
Нас языковы вот так отымели?!