Серость

Серость. Пустырь. Завод. И снова
день начинается с этого фона —
с вечного цвета, который
не назовёшь ни белым, ни чёрным.
Время идёт, но не движется вовсе:
тучи висят, как бельё на верёвке,
и горизонт, забелённый до боли,
служит границей между неволей
и пустотой. В этом мире без красок
нет ни трагедий, ни даже фарса.

Просто асфальт, размокший от осени,
просто прохожий, отмеченный проседью;
просто дома, где не ждут ни света, ни радости,
просто дома, где доживают до старости;
просто вода, что течёт по трубам,
просто вода, что пролилась на клумбу;
просто пространство, набитое хламом,
где человек — довесок к шалашам и вигвамам.

Серость — не цвет, а сумма света,
сведённая к нулю. И нет ответа.
Это когда в оконное стекло
глядишь, а там даже солнце не взошло.
Серость — как будто бы Божья милость:
отсрочка тому, кто впал в унылость.
Или забытый кем-то выключатель,
и день тягучий, вязкий, как строчки в тетради,
всё длится, длится. Впрочем, всё равно:
важно, что ты ещё глядишь в окно,
что ты ещё дышишь. Дышишь и смотришь вдаль,
где ни любви, ни жалости — лишь печаль,
и понимаешь: движется одно —
часов пустых беззвучное пятно.

Так и живёшь: выходишь из дома,
где всё до мелочи знакомо.
Пьёшь эту серость, как воду в жару,
веришь в неё, как в свою нору.
Вечером входишь в комнату нежилую,
слушаешь радио, дремлешь впустую.
И всё тут давно, как во сне, как в бреду.
Ты не ушёл... Ты стоишь на виду...