Сергей Поганкин. глава 57. Ожидание

Апрель в тот год выдался тёплым, дружным. Снег сошёл рано, двор Поганкиных подсох, и по утрам уже пахло весной — сырой землёй, набухающими почками, близким теплом. Сергей Иванович, обычно не сидевший дома, в этом году словно прирос к Пскову. Он никуда не отлучался далеко — разве что в ближние вотчины или на торг, чтобы к вечеру непременно быть дома.

Все ждали появления дочери.

Сергей сам нашёл лучшую повитуху. Не пожалел денег, расспрашивал знающих людей, посылал гонцов в дальние слободы. Привезли старуху — сухую, жилистую, с быстрыми глазами и уверенными руками. Она повидала на своём веку столько родов, что, казалось, знала наперёд, как всё пойдёт. Сергей поговорил с ней лично, строго наказал:

— Смотри у меня. Жена — не молодая. Роды будут трудные. Чтобы всё было лучше, чем всегда. Поняла?

Старуха кивнула, ничуть не испугавшись его грозного вида.

— Не впервой, батюшка. Не тревожься. Всё под Богом, а я своё дело знаю.

Яким в последнее время занимался торговыми делами за двоих. Отец почти не отходил от матери, и молодой Поганкин взял на себя всё: лавки, амбары, переговоры с иногородними купцами, отправку товаров. Он возвращался домой усталый, но довольный. Вечерами они с отцом садились в горнице, при свете сальной свечи, и подолгу говорили — о делах, о ценах на пеньку и сало, о том, что новгородские купцы просят слишком много за провоз. Сергей слушал сына и впервые за долгое время чувствовал: растёт достойная смена. Сын прекрасно справлялся.

А Иванушка, средний, был особенным ребёнком. Он не играл со сверстниками в снежки и бабки, не пропадал на дворе с мальчишками. Он льнул к матери — тихо, ласково, как котёнок. Всё расспрашивал о будущей сестрёнке:

— Матушка, а она скоро родится? А какая она будет? А можно я её буду нянчить?

Феврония смеялась, гладила его по русой голове, прижимала к себе. Он клал ладошку на её округлившийся живот и замирал, словно прислушиваясь к чему-то важному.

— Тут она, — говорил он шёпотом. — Я чувствую. Она там спит.

Сергей поругивал его — не по-злому, а так, для порядка: «Что ты, как девчонка, за подол материнский держишься? Мужик должен быть смелым, а не нежным». Но Феврония только отмахивалась:

— Оставь его. Он добрый. Доброта — не порок. Ещё натерпится от жизни.

И Сергей умолкал. Он любил жену и знал: в этом доме её слово — закон. Особенно теперь, когда она носила под сердцем их позднее, вымоленное дитя.

Роды приближались. Феврония словно расцвела — такая счастливая она была. Щёки порозовели, глаза блестели, движения стали плавными, спокойными. Она не боялась. Ничего не пугало её. Каждое утро она молилась перед иконами, долго, истово, и потом весь день ходила с тихой улыбкой. Молитва и добрые слова — вот что главное, говорила она. Она гладила свой живот и шептала:

— Доченька моя. Золотинка. Ангелочек. Расти нам на радость.

В летнюю майскую ночь, когда за окном пахло сиренью и первой травой, когда в доме все уже спали, Феврония вдруг тихо охнула и схватилась за живот. Она лежала рядом с мужем, и в темноте её лицо было бледным, но спокойным.

— Сергей, — прошептала она. — Кажется, начинается.

Сергей Иванович вскочил мгновенно, словно и не спал. Зажёг свечу, взглянул на жену — и всё понял. Лицо у него побледнело, руки на миг дрогнули, но он тут же взял себя в руки.

— Держись, Феврония, — сказал он твёрдо. — Я сейчас. Повитуху. Слышишь? Держись.

Он выскочил в сени, загремел задвижками, крикнул в темноту двора:

— Гаврила! Гаврила, поднимайся! Беги за повитухой! Живо!

А в горнице Феврония лежала на подушках, смотрела в потолок и улыбалась. Боль приходила волнами, но она не боялась. Она ждала этого дня слишком долго. И теперь, когда он наступил, она была готова.

— Доченька, — прошептала она в темноту. — Ну, давай. Мы тебя ждём.

За окном светало. Майская ночь была короткой, а впереди был долгий день.