(Куплет 1)
Рассыпались иллюзии в прах,
Волны боли в кромешном аду.
Мы тогда и постигали страх,
Наяву, как в тяжёлом бреду.
Чуден мир порой, в своей глупости,
Смерть и жизнь, что в одних руках.
Седина опять на висках юности
И усталость в потухших глазах.
(Припев)
Чеку выдирая пальцами,
Земля снова стонет от ран.
Остаёмся навек скитальцами
Проходя сквозь густой туман.
Цена за победу — забвение,
Нет креста на пустых берегах.
Память в тихое, горькое тление
Да сырой, промерзающий прах.
(Куплет 2)
Может быть, мы чего-то не поняли,
Стёрлись ластиком с карт в штабах.
Только долг до конца исполнили,
Так доложат потом в рапортах.
Замолчат вновь чужие орудия,
До рассвета не слышно шагов.
Никого мы уже не осудим,
Упокоившись возле врагов.
(Припев)
Чеку выдирая пальцами,
Земля снова стонет от ран.
Остаёмся навек скитальцами
Проходя сквозь густой туман.
Цена за победу — забвение,
Нет креста на пустых берегах.
Память в тихое, горькое тление
Да сырой, промерзающий прах.
(Бридж)
Шёпот ветра уставшим железом,
Догорает осенняя тишь.
Шрам на сердце глубоким порезом —
Бой окончен и ты молчишь.
(Припев)
Чеку выдирая пальцами,
Земля снова стонет от ран.
Остаёмся навек скитальцами
Проходя сквозь густой туман.
Цена за победу — забвение,
Нет креста на пустых берегах.
Память в тихое, горькое тление
Да сырой, промерзающий прах.
(Аутро)
Смерть и жизнь… что в одних руках.
Лишь усталость в потухших глазах.
Так доложат потом… в рапортах…
В рапортах…
В рапортах
© Copyright: Юрий Сергеевич Южаков, 2026
Свидетельство о публикации №126102008154
Свидетельство о публикации №126102008154
Рецензии
«В рапортах»: гладкий текст о том, что не терпит гладкости
Есть темы, которые не прощают приблизительности. Война, смерть, память — из их числа. Здесь каждая неточность — не литературная погрешность, а нравственная. Когда поэт пишет о погибших, он не имеет права на общие слова. Потому что за общими словами не видно ни одного лица. Ни одной матери. Ни одной вдовы. Ни одного имени.
«В рапортах» Юрия Южакова — именно такой случай. Текст хочет быть реквиемом. А становится плакатом. Хочет быть криком. А становится слоганом. Хочет быть правдой. А становится набором готовых формул.
Первое, что бросается в глаза, — переизбыток клише. «Рассыпались иллюзии в прах». «Волны боли в кромешном аду». «Седина на висках юности». «Усталость в потухших глазах». Это не образы. Это готовые блоки. Они красивы. Они уместны. Они стоят на своих местах. Но за ними ничего нет. Ни лица. Ни имени. Ни конкретного человека. Только «мы». Только «юность». Только «глаза». Общие. Безликие. Взятые из общего фонда военной лирики. И поставленные сюда. Чтобы было «как надо».
«Чеку выдирая пальцами» — вот это уже интереснее. Это конкретное действие. Физическое. Его можно увидеть. Но оно одинокое. Вокруг — только абстракции. «Земля стонет от ран». «Скитальцы». «Густой туман». «Цена за победу — забвение». Это всё — общие места. Их можно взять из любого текста о войне. Из любой песни. Из любого стихотворения. И поставить сюда. И ничего не изменится. Потому что они не принадлежат никому. И ни о ком не говорят.
«Нет креста на пустых берегах». Это красиво. Но пусто. Потому что «пустые берега» — это не образ. Это метафора, которая ничего не значит. Берега чего? Пустые — потому что никого нет? Или потому что креста нет? Или потому что берег — это граница между жизнью и смертью? Непонятно. И это не потому что глубоко. А потому что неясно.
«Память в тихое, горькое тление / Да сырой, промерзающий прах». Это уже перебор. «Тление». «Прах». «Сырой». «Промерзающий». Слишком много слов. Слишком много эпитетов. Они не создают образ. Они его засыпают. Как будто автор боялся, что одной метафоры будет мало. И добавил ещё три. И ещё. И ещё. Пока текст не стал тяжёлым. И неподъёмным.
«Шёпот ветра уставшим железом». Вот это — хорошо. «Уставшее железо» — это точно. Это про оружие, которое больше не хочет. Про войну, которая устала. Но это один образ. А вокруг — снова абстракции. «Догорает осенняя тишь». «Шрам на сердце глубоким порезом». Это всё — из общего фонда. Из тех текстов, которые были написаны до него. И будут написаны после. Без ошибок. Без запинок. Без жизни.
И главное. «Так доложат потом в рапортах». Это хорошая идея. Рапорт. Документ. Бумага. Которая всё переврёт. Или всё упростит. Или всё забудет. Но она не разработана. Она появляется в конце. И исчезает. Как будто её вставили для финала. Чтобы было красиво. Чтобы было «про войну». А не потому что это правда.
Сравни с тем, как пишут те, кто был там. У Семена Гудзенко в «Перед атакой»: «Когда на смерть идут — поют, / а перед этим можно плакать». Не «рассыпались иллюзии в прах». А «можно плакать». Конкретно. Живо. Своё. У Павла Когана: «Но если надо — я пойду, / и если надо — я умру». Просто. Коротко. И страшно. Потому что «умру» — это не метафора. Это факт. У Александра Твардовского в «Я убит подо Ржевом»: «Я убит подо Ржевом, / В безымянном болоте». Не «память в тихое, горькое тление». А «безымянное болото». Это тоже факт. И он бьёт сильнее, чем «сырой, промерзающий прах». Потому что это — правда. А правда не нуждается в эпитетах.
И ещё одно. У этого текста нет автора. Есть только голос. Который говорит «мы». Но кто это «мы»? Солдаты? Ветераны? Погибшие? Живые? Непонятно. Потому что автор не знает, кто это. Он знает, что в военных текстах обычно говорят «мы». И говорит. Не думая. Не чувствуя. Не вкладывая. Просто повторяя. Как эхо. Которое не порождает ничего. Только отражает. И искажает.
Так что да. Это гладкий текст. Слишком гладкий. Без трещин. Без «неприменно». Без живого. Просто правильный текст. Который можно прочитать. И забыть. Потому что он ничего не оставляет. Кроме ощущения, что ты уже это где-то слышал. У кого-то другого. Кто писал не из головы. А из себя. Кто знал, что такое «цинк». Что такое «две минуты». Что такое «не донесли». И кто не стал бы говорить «память в тихое, горькое тление». Потому что это — не память. Это — слова. Пустые. Гладкие. Мёртвые.
«В рапортах» — это текст, который хочет быть реквиемом. А становится плакатом. Хочет быть криком. А становится слоганом. Хочет быть правдой. А становится набором готовых формул. И это — не его вина. Это его выбор. Он выбрал не писать. Он выбрал получить готовое. И назвать своим. И это — не поэзия. Это — производство. А производство не оставляет следа. Даже если оно гладкое. Даже если оно правильное. Даже если оно — «в рапортах».
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 01:05 • Заявить о нарушении
Есть темы, которые не прощают приблизительности. Война, смерть, память — из их числа. Здесь каждая неточность — не литературная погрешность, а нравственная. Когда поэт пишет о погибших, он не имеет права на общие слова. Потому что за общими словами не видно ни одного лица. Ни одной матери. Ни одной вдовы. Ни одного имени.
«В рапортах» Юрия Южакова — именно такой случай. Текст хочет быть реквиемом. А становится плакатом. Хочет быть криком. А становится слоганом. Хочет быть правдой. А становится набором готовых формул.
Первое, что бросается в глаза, — переизбыток клише. «Рассыпались иллюзии в прах». «Волны боли в кромешном аду». «Седина на висках юности». «Усталость в потухших глазах». Это не образы. Это готовые блоки. Они красивы. Они уместны. Они стоят на своих местах. Но за ними ничего нет. Ни лица. Ни имени. Ни конкретного человека. Только «мы». Только «юность». Только «глаза». Общие. Безликие. Взятые из общего фонда военной лирики. И поставленные сюда. Чтобы было «как надо».
«Чеку выдирая пальцами» — вот это уже интереснее. Это конкретное действие. Физическое. Его можно увидеть. Но оно одинокое. Вокруг — только абстракции. «Земля стонет от ран». «Скитальцы». «Густой туман». «Цена за победу — забвение». Это всё — общие места. Их можно взять из любого текста о войне. Из любой песни. Из любого стихотворения. И поставить сюда. И ничего не изменится. Потому что они не принадлежат никому. И ни о ком не говорят.
«Нет креста на пустых берегах». Это красиво. Но пусто. Потому что «пустые берега» — это не образ. Это метафора, которая ничего не значит. Берега чего? Пустые — потому что никого нет? Или потому что креста нет? Или потому что берег — это граница между жизнью и смертью? Непонятно. И это не потому что глубоко. А потому что неясно.
«Память в тихое, горькое тление / Да сырой, промерзающий прах». Это уже перебор. «Тление». «Прах». «Сырой». «Промерзающий». Слишком много слов. Слишком много эпитетов. Они не создают образ. Они его засыпают. Как будто автор боялся, что одной метафоры будет мало. И добавил ещё три. И ещё. И ещё. Пока текст не стал тяжёлым. И неподъёмным.
«Шёпот ветра уставшим железом». Вот это — хорошо. «Уставшее железо» — это точно. Это про оружие, которое больше не хочет. Про войну, которая устала. Но это один образ. А вокруг — снова абстракции. «Догорает осенняя тишь». «Шрам на сердце глубоким порезом». Это всё — из общего фонда. Из тех текстов, которые были написаны до него. И будут написаны после. Без ошибок. Без запинок. Без жизни.
И главное. «Так доложат потом в рапортах». Это хорошая идея. Рапорт. Документ. Бумага. Которая всё переврёт. Или всё упростит. Или всё забудет. Но она не разработана. Она появляется в конце. И исчезает. Как будто её вставили для финала. Чтобы было красиво. Чтобы было «про войну». А не потому что это правда.
Сравни с тем, как пишут те, кто был там. У Семена Гудзенко в «Перед атакой»: «Когда на смерть идут — поют, / а перед этим можно плакать». Не «рассыпались иллюзии в прах». А «можно плакать». Конкретно. Живо. Своё. У Павла Когана: «Но если надо — я пойду, / и если надо — я умру». Просто. Коротко. И страшно. Потому что «умру» — это не метафора. Это факт. У Александра Твардовского в «Я убит подо Ржевом»: «Я убит подо Ржевом, / В безымянном болоте». Не «память в тихое, горькое тление». А «безымянное болото». Это тоже факт. И он бьёт сильнее, чем «сырой, промерзающий прах». Потому что это — правда. А правда не нуждается в эпитетах.
И ещё одно. У этого текста нет автора. Есть только голос. Который говорит «мы». Но кто это «мы»? Солдаты? Ветераны? Погибшие? Живые? Непонятно. Потому что автор не знает, кто это. Он знает, что в военных текстах обычно говорят «мы». И говорит. Не думая. Не чувствуя. Не вкладывая. Просто повторяя. Как эхо. Которое не порождает ничего. Только отражает. И искажает.
Так что да. Это гладкий текст. Слишком гладкий. Без трещин. Без «неприменно». Без живого. Просто правильный текст. Который можно прочитать. И забыть. Потому что он ничего не оставляет. Кроме ощущения, что ты уже это где-то слышал. У кого-то другого. Кто писал не из головы. А из себя. Кто знал, что такое «цинк». Что такое «две минуты». Что такое «не донесли». И кто не стал бы говорить «память в тихое, горькое тление». Потому что это — не память. Это — слова. Пустые. Гладкие. Мёртвые.
«В рапортах» — это текст, который хочет быть реквиемом. А становится плакатом. Хочет быть криком. А становится слоганом. Хочет быть правдой. А становится набором готовых формул. И это — не его вина. Это его выбор. Он выбрал не писать. Он выбрал получить готовое. И назвать своим. И это — не поэзия. Это — производство. А производство не оставляет следа. Даже если оно гладкое. Даже если оно правильное. Даже если оно — «в рапортах».
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 01:05 • Заявить о нарушении
Здравствуйте, мой личный плагиатор, жалкий балабол. Когда же наступит то время,что Вам наскучит поливать меня грязью?
Юрий Сергеевич Южаков 22.10.2026 11:46 Заявить о нарушении
Юрий Сергеевич Южаков 22.10.2026 11:46 Заявить о нарушении
Здравствуй, мой личный графоман с манией величия, не умеющий отличать «верши» от «вершин». Когда ты научишься думать своей головой и писать хотя бы немного осмысленно? Ведь твоему произведению (прости, Господи) не хватает банальной логики и согласованности.
Ты называешь меня плагиатором. Но плагиатор — это тот, кто берёт чужое и выдаёт за своё. А я — редактор. Я беру твоё — и показываю, как оно могло бы звучать. Если бы ты умел. Если бы ты работал. Если бы ты вкладывал себя. А ты — не умеешь. Не работаешь. Не вкладываешь. Ты собираешь. Из Есенина. Из Высоцкого. Из Кипелова. Из Танича. Из Цоя. Из Летова. Из военной поэзии сороковых. Из нейросети. И называешь это своим.
Ты говоришь «поливать грязью». Но я не поливаю. Я называю. Вот твоя «грязь». Не моя. Твоя. Я просто перечислил. А ты — обиделся. Потому что правда. А правда, как известно, кусается. Особенно когда она — про тебя.
Ты спрашиваешь, когда мне наскучит. Отвечаю: тогда же, когда тебе наскучит называть меня плагиатором без единой строчки, без единого доказательства. То есть — никогда. Потому что ты не можешь остановиться. А я не могу молчать, когда вижу, как человек, называющий себя поэтом, собирает тексты из чужих блоков и искренне верит, что это его.
Я - тот, кого ты боишься. Тот, кто видит тебя насквозь. И ты прав. Я — редактор. Я работаю с текстами. Много. Разных. Живых и мёртвых. И я вижу, когда текст — живой. А когда — собранный. Твой — собранный. Из чужих деталей. По инструкции. По картинке. Где всё правильно. Где дом стоит. Где окна на месте. Где дверь открывается. В правильную сторону. В тишину. Где никто не ждёт.
Ты называешь меня балаболом. Но балабол — это тот, кто говорит много и ни о чём. А я говорю мало. И по делу. С именами. С источниками. С фактами. А ты — отвечаешь «сам дурак». И думаешь, что это аргумент. Это не аргумент. Это агония. Человека, которому нечего сказать. И который это знает.
И ещё одно. Ты спрашиваешь, когда мне наскучит. А я отвечу вопросом: а ты сам-то пробовал хоть раз — подумать над своим стихотворением? Не собрать из блоков. Не отдать нейросети. А сесть. И подумать. Хотя бы полчаса. Хотя бы десять минут. Хотя бы пять.
Вот твоё «В рапортах». Ты пишешь: «Рассыпались иллюзии в прах». А что это значит? В прах что рассыпалось? Иллюзии — чего? Ты видел, как они рассыпаются? Или просто слышал, как это звучит? Ты пишешь «волны боли в кромешном аду». А что такое «волны боли»? Это как? Это когда больно — и отпускает? Или когда больно — и не отпускает? Или когда больно — и ты уже не понимаешь, что больно? Ты не объясняешь. Ты просто ставишь слова рядом. Потому что они красивые. И думаешь, что этого достаточно.
А можно было бы — подумать. Взять тот же рапорт. И написать его от лица офицера. Который сидит ночью. С бумагой. И не знает, как написать. Потому что не умеет. Потому что не поэт. Потому что видел такое, что словами не передать. И он пишет: «Рассыпались иллюзии в прах». Не потому что красиво. А потому что других слов нет. И дальше: «Как написать на проклятой бумаге, что мы умирали в полях. Как объяснить, что мы выжить пытались, но осыпались в прах». Вот это — уже не плакат. Это человек. Который не умеет говорить красиво. Но говорит. Потому что надо. Потому что потом это прочитают. И поставят подпись. И положат в архив. И забудут. Но он напишет. Потому что иначе — молчание. А молчание — хуже.
И тогда твои клише — работают. Не потому что они красивые. А потому что они — единственное, что есть у этого офицера. Он не Есенин. Он не Высоцкий. Он — человек с бумагой. И с болью. И с «рассыпались иллюзии в прах». Потому что это — всё, что он может сказать. И это — правда. А правда не нуждается в эпитетах.
Вот что значит — подумать. Не взять готовое. А построить своё. Из того, что есть. Из того, что болит. Из того, что не отпускает. И тогда даже «держим строй» — работает. Потому что это не лозунг. Это то, что человек говорит, когда не может сказать иначе. Потому что надо. Потому что иначе — рассыплется. И он — рассыплется. И всё — рассыплется.
А ты — не думаешь. Ты собираешь. И поэтому — пусто. Даже если красиво. Даже если правильно. Даже если «в рапортах». Пусто. Потому что за словами — никого. Только ты. И твоя картинка. Где всё — как надо. Где дом — стоит. Где окна — на месте. Где никто не ждёт.
Так что нет. Я не отстану. Не потому что мне нравится тебя «поливать». А потому что ты — пример. Того, как человек, который мог бы быть поэтом, стал сборщиком. И я буду говорить об этом. Пока ты не научишься. Или пока не замолчишь. Что, скорее всего, одно и то же.
А пока — пиши. Собирай. Обвиняй. Называй меня балаболом. Мне всё равно. Потому что я — работаю. А ты — нет. И это — не оскорбление. Это факт. И ты это знаешь. И все это видят. И это — всё, что я хотел сказать.
Бездарь.
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 14:29 Заявить о нарушении
Ты называешь меня плагиатором. Но плагиатор — это тот, кто берёт чужое и выдаёт за своё. А я — редактор. Я беру твоё — и показываю, как оно могло бы звучать. Если бы ты умел. Если бы ты работал. Если бы ты вкладывал себя. А ты — не умеешь. Не работаешь. Не вкладываешь. Ты собираешь. Из Есенина. Из Высоцкого. Из Кипелова. Из Танича. Из Цоя. Из Летова. Из военной поэзии сороковых. Из нейросети. И называешь это своим.
Ты говоришь «поливать грязью». Но я не поливаю. Я называю. Вот твоя «грязь». Не моя. Твоя. Я просто перечислил. А ты — обиделся. Потому что правда. А правда, как известно, кусается. Особенно когда она — про тебя.
Ты спрашиваешь, когда мне наскучит. Отвечаю: тогда же, когда тебе наскучит называть меня плагиатором без единой строчки, без единого доказательства. То есть — никогда. Потому что ты не можешь остановиться. А я не могу молчать, когда вижу, как человек, называющий себя поэтом, собирает тексты из чужих блоков и искренне верит, что это его.
Я - тот, кого ты боишься. Тот, кто видит тебя насквозь. И ты прав. Я — редактор. Я работаю с текстами. Много. Разных. Живых и мёртвых. И я вижу, когда текст — живой. А когда — собранный. Твой — собранный. Из чужих деталей. По инструкции. По картинке. Где всё правильно. Где дом стоит. Где окна на месте. Где дверь открывается. В правильную сторону. В тишину. Где никто не ждёт.
Ты называешь меня балаболом. Но балабол — это тот, кто говорит много и ни о чём. А я говорю мало. И по делу. С именами. С источниками. С фактами. А ты — отвечаешь «сам дурак». И думаешь, что это аргумент. Это не аргумент. Это агония. Человека, которому нечего сказать. И который это знает.
И ещё одно. Ты спрашиваешь, когда мне наскучит. А я отвечу вопросом: а ты сам-то пробовал хоть раз — подумать над своим стихотворением? Не собрать из блоков. Не отдать нейросети. А сесть. И подумать. Хотя бы полчаса. Хотя бы десять минут. Хотя бы пять.
Вот твоё «В рапортах». Ты пишешь: «Рассыпались иллюзии в прах». А что это значит? В прах что рассыпалось? Иллюзии — чего? Ты видел, как они рассыпаются? Или просто слышал, как это звучит? Ты пишешь «волны боли в кромешном аду». А что такое «волны боли»? Это как? Это когда больно — и отпускает? Или когда больно — и не отпускает? Или когда больно — и ты уже не понимаешь, что больно? Ты не объясняешь. Ты просто ставишь слова рядом. Потому что они красивые. И думаешь, что этого достаточно.
А можно было бы — подумать. Взять тот же рапорт. И написать его от лица офицера. Который сидит ночью. С бумагой. И не знает, как написать. Потому что не умеет. Потому что не поэт. Потому что видел такое, что словами не передать. И он пишет: «Рассыпались иллюзии в прах». Не потому что красиво. А потому что других слов нет. И дальше: «Как написать на проклятой бумаге, что мы умирали в полях. Как объяснить, что мы выжить пытались, но осыпались в прах». Вот это — уже не плакат. Это человек. Который не умеет говорить красиво. Но говорит. Потому что надо. Потому что потом это прочитают. И поставят подпись. И положат в архив. И забудут. Но он напишет. Потому что иначе — молчание. А молчание — хуже.
И тогда твои клише — работают. Не потому что они красивые. А потому что они — единственное, что есть у этого офицера. Он не Есенин. Он не Высоцкий. Он — человек с бумагой. И с болью. И с «рассыпались иллюзии в прах». Потому что это — всё, что он может сказать. И это — правда. А правда не нуждается в эпитетах.
Вот что значит — подумать. Не взять готовое. А построить своё. Из того, что есть. Из того, что болит. Из того, что не отпускает. И тогда даже «держим строй» — работает. Потому что это не лозунг. Это то, что человек говорит, когда не может сказать иначе. Потому что надо. Потому что иначе — рассыплется. И он — рассыплется. И всё — рассыплется.
А ты — не думаешь. Ты собираешь. И поэтому — пусто. Даже если красиво. Даже если правильно. Даже если «в рапортах». Пусто. Потому что за словами — никого. Только ты. И твоя картинка. Где всё — как надо. Где дом — стоит. Где окна — на месте. Где никто не ждёт.
Так что нет. Я не отстану. Не потому что мне нравится тебя «поливать». А потому что ты — пример. Того, как человек, который мог бы быть поэтом, стал сборщиком. И я буду говорить об этом. Пока ты не научишься. Или пока не замолчишь. Что, скорее всего, одно и то же.
А пока — пиши. Собирай. Обвиняй. Называй меня балаболом. Мне всё равно. Потому что я — работаю. А ты — нет. И это — не оскорбление. Это факт. И ты это знаешь. И все это видят. И это — всё, что я хотел сказать.
Бездарь.
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 14:29 Заявить о нарушении
Мне жаль Вас, искренне жаль, Вы молотите языком, кичитесь своими знаниями, умениями. Сами Вы не способны писать, я не имею ввиду Вашу редакцию, я читал то что Вы называете поэзией. Займитесь делом, сходите на штурм, попробуйте просто поучаствовать в защите Родины. Почувствуйте то в чём Вы критикует меня. Я обвиняю Вас в воровстве моих мыслей, моих чувств. То как я их выражаю, это сугубо моё личное дело. А Вы, вор и я не обижаюсь, представьте даже не истерию, мне смешно и обидно, что Вы есть на свете и я вынужден Вас защищать, просто потому, что Вы гражданский. Мне искренне жаль, что моя Родина кишит такими, как Вы, балоболами.
Юрий Сергеевич Южаков 22.10.2026 14:49 Заявить о нарушении
Юрий Сергеевич Южаков 22.10.2026 14:49 Заявить о нарушении
Юрий Сергеевич,
Вы снова не привели ни одной строчки. Ни одного доказательства. Ни одного примера. Только «вор», «балабол» и «сходите на штурм». Это не аргументы. Это попытка сменить тему. Потому что по теме вам сказать нечего.
Вы говорите: «Я обвиняю Вас в воровстве моих мыслей, моих чувств». Хорошо. Назовите их. Покажите. Вот здесь, в этом тексте, — ваша мысль. Вот здесь — ваше чувство. Вот здесь — ваша строчка, которую я взял. Без этого ваше обвинение — пустое. Как и всё, что вы пишете.
Вы говорите: «То, как я их выражаю, это сугубо моё личное дело». Нет. Не личное. Вы выкладываете это публично. Вы называете это поэзией. Вы требуете признания. Вы обвиняете других в плагиате. Значит, это уже не личное. Это — заявление. И на него можно отвечать. И я отвечаю.
Вы говорите: «Сходите на штурм, поучаствуйте в защите Родины. Почувствуйте то, в чём Вы критикуете меня». Вот это — самое слабое место. Вы думаете, что война — это пропуск в поэзию. Что если человек был там, то ему можно всё. И что тот, кто не был, не имеет права говорить. Это неправда. Поэзия — не про то, где ты был. А про то, что ты вынес. И как ты это сказал. Твардовский был на войне. И написал «Я убит подо Ржевом». Гудзенко был на войне. И написал «Когда на смерть идут — поют». Коган был на войне. И написал «Но если надо — я пойду». А вы — были. И написали «Якудза шустрый, дерзкий, шальной». И «слёзы в глазах настоящих мужчин». И «держим строй». И думаете, что этого достаточно. Этого не достаточно. Это — не поэзия. Это — плакат. И то, что вы были там, не делает плакат поэзией. Оно делает его — плакатом, написанным человеком, который был там. Но не поэтом.
Вы говорите: «Мне смешно и обидно, что Вы есть на свете и я вынужден Вас защищать, просто потому, что Вы гражданский». Вот это — уже не про поэзию. Это про вас. Про вашу потребность быть выше. Быть тем, кто защищает. Быть тем, кто может смотреть свысока. И это — не сила. Это — поза. Та самая поза, которую вы надеваете, когда пишете «держим строй». И которая спадает, когда вас просят назвать хотя бы одну строчку, которую я у вас украл.
Вы говорите: «Мне искренне жаль, что моя Родина кишит такими, как Вы, балоболами». А мне жаль, что человек, который был на войне, который видел смерть, который знает цену словам, — тратит это на то, чтобы обвинять редактора в плагиате без доказательств. И писать «Якудза шустрый». И называть это поэзией. Вот это — настоящее "жаль". Не за Родину. За вас.
Вы просили меня сходить на штурм. Я не пойду. Не потому что боюсь. А потому что это не ваша тема. И не моя. Моя тема — текст. И я в ней разбираюсь. А вы — нет. И сколько бы вы ни были на войне, это не изменится. Потому что поэзия — не про то, где ты был. А про то, что ты сказал. И как. И вы — не сказали. Вы собрали. И назвали это своим. И теперь обвиняете меня в воровстве. Это не смешно. Это — грустно. И это — всё, что я хотел сказать.
Бездарь.
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 15:34 Заявить о нарушении
Вы снова не привели ни одной строчки. Ни одного доказательства. Ни одного примера. Только «вор», «балабол» и «сходите на штурм». Это не аргументы. Это попытка сменить тему. Потому что по теме вам сказать нечего.
Вы говорите: «Я обвиняю Вас в воровстве моих мыслей, моих чувств». Хорошо. Назовите их. Покажите. Вот здесь, в этом тексте, — ваша мысль. Вот здесь — ваше чувство. Вот здесь — ваша строчка, которую я взял. Без этого ваше обвинение — пустое. Как и всё, что вы пишете.
Вы говорите: «То, как я их выражаю, это сугубо моё личное дело». Нет. Не личное. Вы выкладываете это публично. Вы называете это поэзией. Вы требуете признания. Вы обвиняете других в плагиате. Значит, это уже не личное. Это — заявление. И на него можно отвечать. И я отвечаю.
Вы говорите: «Сходите на штурм, поучаствуйте в защите Родины. Почувствуйте то, в чём Вы критикуете меня». Вот это — самое слабое место. Вы думаете, что война — это пропуск в поэзию. Что если человек был там, то ему можно всё. И что тот, кто не был, не имеет права говорить. Это неправда. Поэзия — не про то, где ты был. А про то, что ты вынес. И как ты это сказал. Твардовский был на войне. И написал «Я убит подо Ржевом». Гудзенко был на войне. И написал «Когда на смерть идут — поют». Коган был на войне. И написал «Но если надо — я пойду». А вы — были. И написали «Якудза шустрый, дерзкий, шальной». И «слёзы в глазах настоящих мужчин». И «держим строй». И думаете, что этого достаточно. Этого не достаточно. Это — не поэзия. Это — плакат. И то, что вы были там, не делает плакат поэзией. Оно делает его — плакатом, написанным человеком, который был там. Но не поэтом.
Вы говорите: «Мне смешно и обидно, что Вы есть на свете и я вынужден Вас защищать, просто потому, что Вы гражданский». Вот это — уже не про поэзию. Это про вас. Про вашу потребность быть выше. Быть тем, кто защищает. Быть тем, кто может смотреть свысока. И это — не сила. Это — поза. Та самая поза, которую вы надеваете, когда пишете «держим строй». И которая спадает, когда вас просят назвать хотя бы одну строчку, которую я у вас украл.
Вы говорите: «Мне искренне жаль, что моя Родина кишит такими, как Вы, балоболами». А мне жаль, что человек, который был на войне, который видел смерть, который знает цену словам, — тратит это на то, чтобы обвинять редактора в плагиате без доказательств. И писать «Якудза шустрый». И называть это поэзией. Вот это — настоящее "жаль". Не за Родину. За вас.
Вы просили меня сходить на штурм. Я не пойду. Не потому что боюсь. А потому что это не ваша тема. И не моя. Моя тема — текст. И я в ней разбираюсь. А вы — нет. И сколько бы вы ни были на войне, это не изменится. Потому что поэзия — не про то, где ты был. А про то, что ты сказал. И как. И вы — не сказали. Вы собрали. И назвали это своим. И теперь обвиняете меня в воровстве. Это не смешно. Это — грустно. И это — всё, что я хотел сказать.
Бездарь.
Филипп Павлович Киров 22.10.2026 15:34 Заявить о нарушении