Рыбацкие байки. Бабка Маланья

Стояли погожие октябрьские дни золотой осени. По утрам уже подмораживало, а к обеду становилось даже тепло: конечно, не лето красное, но приятно было скинуть куртку. Было сухо, неделю дождей не было. Небо высокое, ясное, как перстенёк с бирюзой, обрамляло золото берёз и осин. Красота! Посмотришь с пригорка — и душа радуется.
Огородные дела были кончены, дом проверен и утеплён к зиме. Выдался свободный денёк. А тут слух по деревне прошёл, что на старицах карась такой — с ладонь — поклёвывает. Решили мы с дедом Гошей проверить те слухи и сходить на Кольшину.
Пошли рано, солнце только-только занялось, силу ещё не набрало, и трава, вся белая от инея, хрустела под ногами. Дед-то отчаянный рыболов — сутками у реки сидит, а я так, часа четыре, провести на природе люблю, на поплавок попялиться. Но когда клюёт, азарт захватывает, конечно. Расположились мы хорошо: бережок не сильно крутой и не пологий, таким обрывчиком к реке спускался, что можно было на него сесть и ноги свесить. Прикормки разной набрали: и с чесноком, и с печеньем. Червей по карасиному запросу накопали. Всё как надо, только не клюёт.
От скуки деда Гошу потянуло на воспоминания:
— Слышь ты, Валер, прабабку свою помнишь, Маланью?
— Конечно, помню! Она умерла, когда мне лет девять было. Она со мной водилась. Больше всего запомнилось, как она кусала меня понарошку. Зубов-то у неё тогда уже не было, ни одного. Мне щекотно, смешно, я уворачиваюсь. Всем говорила, что вот, хорошо без зубов теперь младенчикам грыжу загрызать.
Дед Гоша откликнулся:
— Да, знатная она была врачевательница! Царствие ей небесное! Со всей деревни к ней ходили, даже из других сёл приезжали. Ребятишек от родимца и от грыжи спасала. Да и бабы, и мужики к ней шли. Заговорами лечила, травами.
— Да, конечно, помню всё, я ж у них и рос, считай, до школы. Народу много было разного в доме. Я частенько из-за занавесок наблюдал, что бабушка делает такое.  Ещё она вроде массажа делала. Один раз мужика на телеге привезли, под руки завели, прямо около порога положили. Он стонет, на глазах слёзы, говорит: «Спину прихватило. Спасай, баб Маланья! Мочи нет!» Она его уложила на новые половики, спину фуфайкой прикрыла, на неё положила эту, как её, печку ещё закрывали, — а, вспомнил — заслонку. На заслонку — веник берёзовый с листочками. И стала этот веник рубить. Рубит, а сама что-то приговаривает, начитывает. Дух такой берёзовый по избе пошёл. Потом убрала всё, напоила мужика водой из стакана, дала подушку, уложила тут же на полу, накрыла тулупом и говорит: «Полежи пока, как захочешь — сам вставай и иди». Так он уснул до храпа. Проснулся, сам встал и пошёл. Благодарил он уж её, руки целовать кидался, на колени вставал. Она его одёргивала. Он денежку ей в руку сунул, она не отказалась. Рубль что ли.
— Я бы тоже ей в ноги при встрече поклонился. Она ведь старшего спасла и жену мою в родах. Распутица тогда была, бог ты мой! Колёса у лесовозов отлетали. Половодье, река мост напрочь снесла. А мою приспичило рожать в ночь. А мы, молодые дураки, ничего не знаем. Родители-то мои на похороны дядьки уехали и застряли там из-за дороги на неделю. Скотину на нас оставили, говорят: «Пусть молодые привыкают». А тут такое!
Вот я за бабкой Маланьей на другой конец деревни, ночь, темень, пошёл. Меня трясёт самого. В окно постучал. Боюсь — вдруг откажет. Она как будто ждала: вышла одетая, с узелком в руках. «Пошли!» — говорит и вперёд меня. А ей уж тогда далеко за восемьдесят было. Помню, света не было, с лампой всё делалось. Велела воду согреть, тазик приготовить и выгнала меня в сени. Меня в сенях то ли от холода, то ли от волнения трясти опять стало. Поверишь — зубы прямо плясали. Светать уже стало, когда закричал. Он кричит: «Уа, уа!» А я реву вовсю мочь, слёзы текут. Бабка Маланья выходит, поздравила с сыном и говорит: «Самогон-то поди есть? Выпей! Не грех при таком деле», и пошла. Даже проводить её не удосужился. В дом зашёл, исполнил её наказ, выпил стопарь и к своим. Спят оба. ...махонький, красненький, губёнками шевелит, чевой-то. Я в угол на табуретку сел и плачу сам. Счастливые слёзы другие, хотя тоже солёные. Потом жена ходила, относила отрез на платье и платок, за меня извинилась. А прабабка твоя знаешь что сказала? Говорит: «Так он рожал вместе с тобой, у него все потуги твои слезами и потом вышли. Хороший он у тебя. Живите дружно». Прям так и сказала: «Хороший он у тебя!» Вот мы по бабки Маланьиному завету уж почитай шестьдесят лет живём с моей... У неё одна супера — река. Да я пенсией откупаюсь, - засмеялся дед.
 - Я думаю, был ровесником её старшего внука, твоего отца. Или кто ещё был у них. Я всё не знаю, к нам они переехали уж после войны, дом четырёхстенок под круглой крышей поставили. Я помню, как строили его.
Я поддержал разговор:
— Да, это прадед мой, дед Лёня, с отсидки тогда вернулся. Он лет 10–15 в ссылке в Нарыме  лес валил. Кулаками их признали. По рассказам бабушки знаю, что был у них табунок коней, коров семь с подтёлками, свиньи, овцы, птица разная, земля была, пасека, сад. На лето работников нанимали, а так сами управлялись. Ну, вот раскулачили!
Дом новый отобрали. В него председатель сельсовета поселился, а бабка Маланья выкопала землянку напротив. Потом их реабилитировали и даже компенсацию выплатили. Я список конфискованного читал: дом, скот, и, ты знаешь, половики и сито даже конфисковали. На деньги эти мы оградку и кресты ей с дедом Лёней обновили. Хоть на это сгодились.

Продолжение http://stihi.ru/2026/10/23/7480