Земляки

Осень, ненастье, объём размокает снизу,
Ровно шурша, но вверху безопасно тих.
Здесь, на войне, недоверие есть к сюрпризам:
Как-то спокойней и как-то целей без них.

Можно усилить шуршанье, поставив чайник,
Небо не слушая нервами невзначай,
Сесть почитать в перерыве необычайном,
Каплю спиртного к покою добавив в чай.

Лишь медсестра всё кружится в пустом досуге,
Словно пытаясь отвлечь. Погасив экран,
Интересуюсь, прищурившись близоруко:
- Ты что ль накрасилась, Вера? Какой-то план?

- Да… Если тихо сегодня, хочу поехать
После обеда в райцентр. Там дают концерт:
Будут гитара, стихи… Он идёт с успехом!
- Значит, у парня средь прочих приятных черт

Есть и талант? – я серьёзен, не выдав смеха.
Вера краснеет с душевною простотой.
Я неуклюж… - Как твой слух? Не гудят помехи?
Ты уж прости меня, старого... я ж такой…

Скрежет колёс на отсыпке, гудок сквозь стёкла -
Разом подводят черту. Во дворе «Газель».
Наши выводят пленных. Они продрогли,
Ёжатся, вновь ощущая дождя шрапнель.

Двое с носилками, третий хромой, четвёртый
Держится за руку, кажется он слепой.
Наш сообщает, что сами и без эскорта
Вышли сдаваться, пока ещё лист густой…

Шли лесополкой, но были накрыты сзади.
Раненых с линии сразу свезли сюда...
Быстрый осмотр на кушетках в эрзац-палате:
Очередь мне составляет сама беда.

Кто-то согнулся с прижатой культёй чумазой,
Кто-то хрипит, кто-то просто лежит ничком.
Вера, мне кажется, с ними, со всеми, разом:
Моет, готовит, своим обдаёт теплом.

Мягкая пища с горячим питьём, и сгустки
Боли, размякнув, выходят большим комком.
Тут выясняется: все говорят по-русски,
Пусть неболтливы с поспешно набитым ртом.

Я между тем начинаю свою работу,
Вера теперь помогает мне у стола,
После уходит к калекам с иной заботой,
В этот же час над культёю снуёт игла.

Голову я промываю, но не касаюсь:
Слишком серьёзно, таких инструментов нет.
Прочих страдальцев латать побыстрей стараюсь,
Но получается долго: куски кассет

Пусть на излёте, но всё же вошли под кожу
Дробью осколков почти что во всех местах.
К вечеру Вера стоит, изнемогши тоже,
В зеркало смотрит, не видя: глаза в слезах.

- Выключи воду, не лей! – говорю ей строго,
Чтобы взяла себя в руки, потом велю:
- Всё, собирайся. Пропустишь совсем немного,
Точно успеешь к словам: «я тебя люблю».

Те, на «Газели», уверен, тебя подхватят,
Я им велю... Собирайся, кому сказал!
Что до последнего, пусть полежит в палате.
Вы поезжайте, а я посижу. Устал.

Впрочем, постой. Пусть везут прям сюда. И с Богом!
Книжку с автографом мне от него возьми… -
Я, оставаясь, гляжу всем им вслед с порога.
После скрываюсь, закрыв стылый дождь дверьми.

В здании гулко, шуршанье полнит объёмом.
Раненый дышит спокойно, но в забытьи.
Ребра у сердца белёсо торчат на сломе,
Здесь я бессилен, всё дальше в руках Судьи.

Возле стола опускается, выпав, фото -
Радость семьи, и знакомый морской пейзаж.
Город, который пока за чертою фронта, -
Нами воздвигнут, исконно и присно наш.

Город, в котором когда-то минула юность,
В памяти сед, как и я, серебром в волнах.
Здесь, созерцая с бульвара над морем лунность,
Пушкин гулял. И творил свой роман в стихах.

Я машинально по мелочи чищу что-то,
Делаю в общем ненужный уже дренаж,
Память сама совершает свою работу,
Запахи хлорки и моря сплетя в коллаж.

Время за полночь. Не спится. Сижу, читаю.
Скоро дуэль на экране… Внезапный вздох.
- Как ты, земляк? – вопрошаю напрасно, зная,
Вряд ли бы нынче сказать он хоть что-то смог.

- Ладно, лежи. Представляй, мы теперь в Одессе.
Памятник Пушкину, лавка, платана тень.
Я почитаю… Не трогай дренаж. С абсцессом
Шутки плохие. Настройся на новый день.

Слушай… - и я пропускаю главу про дядю.
Долго читаю, покуда не слышу вздох.
Брезжит рассвет в новом утре. И с белой глади
Слушатель ныне уходит в иной чертог.

Встав, проверяю биенье… Увы, погода
Слишком нелётная. Но выбирать не нам.
Я выхожу и, на кухне поставив воду,
Слушаю море, что звук отдаёт волнам.