Тема духовной свободы у адыгейского поэта Машбаша
Верность родной земле как выражение свободы
Машбаш (1930–2026) — классик адыгейской литературы, председатель Союза писателей Адыгеи, автор слов гимна Республики Адыгея. Его творчество неизменно вращается вокруг исторической судьбы кавказских народов, прежде всего массового исхода и переселения адыгов.
В поэме «Шторм» Машбаш создаёт образ героини, отказавшейся переселяться вместе со всеми. Когда адыги, поверив уговорам, готовятся покинуть родину и отправиться в Османскую империю, героиня поэмы Щамсет остаётся одна на родной земле, и соплеменники называют её «безумной». Она беременна, но она остаётся. Её логика, которую Машбаш делает нравственным центром поэмы, такова: народ, потерявший родную почву, обречён на историческое вымирание, даже если физически выживет: «Лучше от веры своей отступлюсь, чем с дорогою землёй распрощаюсь я». Здесь свобода — это не право уйти, а право остаться. Машбаш показывает, что выбор, который внешне выглядит как изоляция и «безумие», на деле является единственно свободным и ответственным поступком. Свобода у Машбаша — это бремя выбора. Она проявляется не в том, чтобы сбросить оковы (хотя и это присутствует), а в том, чтобы выдержать последствия верности себе.
И как оказалось в итоге, Щамсет права. Потому что именно те, кто остались, кто принял вызов реальности, или, говоря духовным языком, «волю Аллаха», — именно те и сохранили адыгскую идентичность, которая развивается в современной Республике Адыгея. Те, кто уехал, вынуждены были раствориться в тюркском или арабском мире либо стать диаспорой. В Турции и арабских странах, где много черкесов, у них нет своих республик, своих автономий. В произведении «Стихи, написанные в самолёте над Турцией» поэт пишет:
И где;то мои братья до сих пор
Чужую землю поливают потом.
И тянутся душой за самолётом,
Который улетает за Босфор.
Турция, вобравшая в себя сотни и сотни тысяч адыгов, не воспринимается Машбашем как новая родина или земля спасения. Он не связывает с ней будущее адыгов. Он равнодушен к Турции. Обращаясь к простым жителям этой страны, поэт говорит:
Я прощаюсь не с Турцией — с вами прощаюсь.
Говорю, улетая: «Мир вашему дому!»
Я не к древним мечетям душой возвращаюсь,
А к рукам вашим верным, с работой знакомым.
Щамсет была беременна будущим Адыгеи: она дала людям, сохранившим на чужбине свою адыгскую идентичность, возможность вернуться на родину и снова стать полноценными адыгами. Если бы Щамсет уехала, то не было бы у адыгов своей республики.
Русские пришли на Кавказ с севера. Турки пришли в Византию с востока. Но посмотрите на Турцию: там не было турок, были греки, армяне, курды, ассирийцы. Где они теперь? Они все или погибли, или уехали, или стали турками. Там нет ни Армянской, ни курдской, ни греческой автономии. Даже курдский язык, на котором в стране говорят около 15 миллионов человек, не имеет официального статуса.
Более того, турки вытеснили христианство из когда;то полностью христианской страны. В Стамбуле, с населением в 16 миллионов человек, — в городе, где христианство стало государственной религией Восточной Римской империи и процветало 12 веков до его завоевания османами в 1453 году, — сегодня всего 6 действующих христианских церквей. Османы всех превращают в османов.
В 1717 году султан и крымский хан договорились обращать адыгов в ислам силой оружия. Многие священники были убиты, книги сожжены. К середине XIX века, под давлением османов, Крыма и деятелей Кавказской войны (включая эмиссаров Шамиля), адыги окончательно отказались от христианства.
Всего 200 лет назад адыги частично уже были христианами, принявшими христианство намного раньше, чем русские, — при императоре Юстиниане Великом (482–565). Адыгский просветитель Шора Ногмов (1827–1904) писал, что адыги приняли веру от греков «без сопротивления» и так уважали Юстиниана, что клялись его троном. На землях адыгов строились храмы, существовала Зихская епархия, а священники назывались «шогени».
Но важно понимать, что для адыгов их кодекс «адыгэ хабзэ» был важнее религий. Быть «адыгом» было важнее, чем быть мусульманином или христианином. Шариат часто противоречил привычным адатам, что вызывало сопротивление, поэтому ислам шёл по Кавказу медленно.
Беда адыгов была в том, что, как писал Исхак Шумафович в книге «Жернова»: «…каждое племя адыгов считало себя самым сильным, мудрым, самым достойным быть во главе всех адыгов. Эта гордыня, бесконечные междоусобные столкновения не позволили им выдвинуть из своей среды лидера, вождя, который бы возглавил общенациональную мощь и создал бы сильное, единое, независимое государство…».
Это не позволило адыгам победить в войне с русскими. Но, как ни странно, именно русские способствовали победе ислама среди адыгов. Польский офицер Теофил Лапинский, воевавший на стороне черкесов, точно отметил этот парадокс: «Пока Турция делала попытки поработить страну, она оставалась, по крайней мере, по некоторым обрядам, христианской; когда же Россия начала её завоёвывать, она сделалась магометанской». Почему? Ислам объединил племена и превратил эту войну в священную.
Кстати, живя столетиями на Ближнем Востоке, не все адыги стали мусульманами. Путешествуя по Иордании на праздник Пасхи, я видел в церкви черкесов. Они выделялись, во;первых, светлыми глазами, а во;вторых, особой формой одежды — белыми рубахами с синими погонами, на которых были вышиты золотые кресты. Это были местные охранники, следившие за порядком во время праздника. Черкесы исторически являются воинами в арабских странах.
Сегодня «адыгэ хабзэ» продолжает беречь, как те черкесы в Иордании, адыгскую идентичность внутри России и внутри ислама. А ислам, в свою очередь, играет позитивную роль в международной интеграции. Всё;таки мусульмане — это вторая по численности религия в мире: исламская умма охватывает более 120 государств, в которых живёт около двух миллиардов мусульман. Но благодаря «адыгэ хабзэ» адыги никогда не потеряют свою уникальность в этом человеческом «океане».
Наиболее ёмкая характеристика «адыгэ хабзэ» у Машбаша встречается в романе «Лазутчик». Устами героя (штабс;капитана Торнау, долго жившего среди адыгов) писатель называет этот неписаный закон тем, что «скрепляет и держит эту нацию».
В творчестве Машбаша революция 1917 года примирила русских и адыгов в совместном страстном порыве к освобождению от оков прошлого. Революция как бы открыла окна в затхлой комнате и дала надежду на будущее всем народам рухнувшей империи.
Принято писать о страданиях адыгов от Кавказских войн, но ведь и русский народ тоже был жертвой этой войны. Ведь русский солдат, да и казак, не по своей воле пришли на Кавказ. В истории моего рода по материнской линии Казаковых тоже остались раны от тех событий. Мои предки — донские казаки из станицы Усть;Медведицкая (основана в 1598 году, ныне Волгоградская область) — оказались на «кавказской линии» в 1798 году по приказу кавказского генерал;губернатора Ивана Гудовича (1741–1820) в новой станице Григорополисской. Донские казаки не хотели покидать обжитые места и переселяться на Кубань и даже пытались бунтовать, но их «усмирили». И вот в 1804 году Степан Казаков погиб в стычке с кабардинцами. В 1831 году в результате налёта горцев на станицу 11 казаков погибли, 159 человек (обоего пола) были взяты в плен и уведены. Было угнано несколько сотен лошадей и голов скота. А в 1840 году во время налёта горцев на станицу Григорополисскую во время полевых работ в плен были угнаны четыре девочки из моего рода — они были проданы богатым кавказцам. И благодаря модному сегодня анализу ДНК на гаплогруппу я обнаружил их потомков в Дагестане. То есть потомки их стали аварами и кумыками.
Мало кто знает, но большинство русских солдат погибло тогда не от пуль и кинжалов горцев, а от болезней и плена. Это по данным «Сборника сведений о потерях кавказских войск во время войн кавказско;горских, персидских, турецких и в Закаспийском крае 1801–1885» А. Л. Гизетти. То есть из примерно ста тысяч погибших русских две трети погибли от малярии, чахотки и по разным причинам в плену. Это значит, главным врагом русских на Кавказе были не адыги и чеченцы, а плохие условия быта и болезни. Ссылка на Кавказ для простого, да и не только простого, русского человека была наказанием, хуже ссылки в Сибирь.
Пришла революция и всё перевернула, дав шанс многим. Кстати, сегодня не принято писать о том, что до 40 % казаков воевало на стороне красных. Жаль, что сегодня представлен в основном белый, причём монархический, взгляд на прошлое казачества. Да, конечно, как обычно это и бывает с революциями, идеалы не совпали с реальностью, последовавшей после. Однако борьба за новый мир, новые правила объединила народы России под красным флагом. И молодой Машбаш пишет в 1959 году:
О революция моя!
Я сын твой преданный и страстный.
Меня ведёт к тебе не праздность.
Ты мой немеркнущий маяк.
Революционер в понимании писателя — это тот, кто воспринимает обиду, нанесённую другому, как обиду, нанесённую самому себе. Именно советская власть дала адыгам право иметь собственную республику и подтвердила правоту Щамсет. И уже в следующую войну русские, адыги и другие народы СССР вместе воевали против самой страшной угрозы для существования — коричневой чумы, пришедшей уже с запада и не оставлявшей шансов на выживание никому.
Язык и культурная память как твердыня духовного суверенитета
Машбаш долгие годы возглавлял Союз писателей Адыгеи и много переводил на адыгейский язык произведения Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Блока и других русских писателей. Сам этот труд имеет смысл духовной свободы: в асимметричных отношениях между общегосударственным языком и языком национальным настойчивое использование родного языка для высокой литературы означает отказ низводить его только до бытового общения. Кроме того, писатель создал множество произведений на темы адыгейской истории, обычаев, одежды, превращая национальную память в литературный канон. Под давлением культурной ассимиляции сама настойчивость памяти является актом свободы.
Таким образом, Исхак Машбаш связывает духовную свободу с верностью языку, национальному моральному кодексу и родной земле, противопоставляя их религиозным догматам, принесённым на Кавказ извне.
У адыгов есть большое преимущество перед русскими в том, что они смогли создать свой кодекс, который скрепляет их идентичность. Русские, к сожалению, не имеют такого кодекса. Можно говорить о православии как главной скрепе, но православие — это всё;таки наднациональное явление. Поэтому русским сложнее сохранять свою идентичность и быть свободными от внешних влияний. В силу своей многочисленности они очень разные, тогда как архетип адыга более целостен именно благодаря национальному кодексу. Очень знаково, что знаменитый боевой клич «Русские не сдаются!» впервые на весь мир прозвучал из уст Героя Советского Союза, адыга Хусена Андрухаева. Адыг может быть русским, а вот русскому быть адыгом почти невозможно.
Антиклерикальность и гуманизм духовности Машбаша
Исследователи его творчества подчёркивают, что главная идея писателя — «сближение, примирение национальных, духовных и этнокультурных различий народов на основе гуманизма». В этом смысле «духовное» у Машбаша секулярно: оно коренится в «адыгэ хабзэ» (этическом кодексе), в памяти предков и любви к земле, а не в какой;либо религии или идеологии.
Учил пророк то ласково, то строго
Всех правоверных следовать словам:
«Живите, как велят посланцы бога,
А как они живут, судить не вам!»
Мудрец на это не сказал ни слова,
Уселся за еду и за питьё
В день урызы.
— А что же здесь такого?
Ведь как живу я — дело не твоё!
Антиклерикализм как оппозиция религиозной власти ярко проявлен у Машбаша в его ответах мудреца пророку:
Так вкрадчивыми, тихими словами
Смущал пророк наивные сердца:
«Мы временно на свете этом с вами,
Лишь свет иной — блаженство без конца!»
«Ни ты, ни я там не бывали оба, —
Мудрец ответил, — да не в том беда:
Кто жил, не зная радостей до гроба,
Боюсь, их не узнает никогда!»
Машбаш, следуя суфийской традиции, ставит мудреца как фигуру, свободную от догм, выше представителя религии. Мудрецу хватает смелости подвергать сомнению любой официоз и следовать только истине в его собственном понимании. Духовная свобода Машбаша сродни свободе суфийского дервиша, заглянувшего за изнанку религии, который может одинаково молиться и в церкви, и в мечети, и стоя у реки, или не молиться вообще. Потому что он во всём видит единство жизни и захвачен не страхом наказания за отклонения от догмы, а красотой бытия.
И даже сама фигура мудреца для Машбаша не является окончательным авторитетом:
А ты живи мудрей, чем мудрецы,
Не рассуждай о вечности напрасно.
Сведи в одно начало и концы
И радуйся тому, что жизнь прекрасна!
Призыв «Сведи в одно начало и концы» звучит как требование личной духовной интеграции, обретения целостности здесь, на земле. Мудрец Машбаша сомневается в загробном блаженстве, чтобы не потерять единственную жизнь, которую человек проживает. Это гуманистическая, а не мистическая свобода. Если суфий готов «сгореть» в Боге, то Машбаш призывает «жить мудрей» — то есть прожить земную жизнь полно и осмысленно.
Мудрец у Машбаша — это не просто оппонент пророку, а фигура, воплощающая сомнение как путь к истине. И финальный призыв «живи мудрей, чем мудрецы» подтверждает: никакой авторитет, даже самый просветлённый, не является окончательным.
Это и есть главное духовное завещание поэта и писателя Исхака Машбаша, творчество которого является украшением русской и адыгейской литературы.
Свидетельство о публикации №126102004609