Учитель в терракотовом берете

И шея лебедя, и грудь, и барабан,
и счёт, и палочки, и полочки – в истории…
На третьей полке можно спать. Кто в баню? В бан?
Мир в банке уважать? В консерватории?

Всех проще люди. С ними можно говорить.
И дать понять возможно многое и верное.
Когда захочется – и строчкой одарить.
И сшить берет, ну, терракотовый, наверное.

Учитель в возрасте – букетный алгоритм
любви к искусству и науке вместе взятым.
Учить по знакам ручки слышать тон и ритм,
и интонацию… И мудрецам завзятым

со стороны неведомо сие. И невдомёк,
как чудо жизни длится
согласно нотам… Тоненький намёк –
попросим волос хвостовой у кобылицы…

И с благодарностью из дерева смычки
творят с творцами золотые, с чувством руки –
живые, настоящие… Значки
за зоркость им, героям от науки.

Здесь пауз тишина, полутона,
оттенки красок, образов, стук сердца…
Учительница первая одна –
как мать-наука, в люди выход – дверца…


Пояснение для уважаемых читателей:

Многие обнаружили в тексте отсылку к замечательному рассказу «Поэт» Карела Чапека («О, шея лебедя, о грудь, о барабан и эти палочки…»)

Что касается третьей полки, то мне довелось один раз в годы студенчества ехать в поезде дальнего следования в плацкартном вагоне на третьей полке и даже ночью спать на ней. Идея лезть спать на третью полку (при наличии билета на нижнюю первую полку) возникла естественным путем, поскольку в поезде оказались люди, пострадавшие от наводнения, ехавшие вообще без билетов, в том числе люди пожилого возраста.

В детстве живой интерес вызывали рассказы о том, как на третьих полках в плацкартных вагонах ездили в годы студенчества родители и друзья родителей. Поэтому, как только образовалась реальная необходимость поспать на третьей полке, захотелось сразу же воспользоваться представившейся возможностью. Так что не думайте, пожалуйста, уважаемые читатели, что это была просто вежливость. Это было законное интересное приключение, сообразно физическим кондициям, всё произошло в нужное время в нужном месте. И теперь есть, что вспомнить.

Последнее время моё особое внимание привлекает проза профессионального математика Елены Сергеевны Вентцель (1907–2002), публиковавшей свои литературные произведения под псевдонимом И. Грекова. Как обычно, когда речь заходит о серьёзной глубокой литературе высокого уровня, удивляет актуальность «текста из прошлого», который великолепно монтируется с контекстом реального времени.

Вот, например, отрывок из повести И. Грековой «Кафедра» (1977)

– Товарищи, товарищи, не будем оскорблять друг друга, – вмешался Кравцов. – Нам еще предстоят прения по докладу. Кто хочет выступить?
Поднялся Спивак, расправил плечи, грудь колесом. Брюки его торжественно струились, не свисали – ниспадали.
– Все это чушь собачья, сотрясение воздуха. «Абсолютная шкала, относительная…» Двойка есть двойка, я ее нутром чувствую. Сам был двоечником. Двоечник – это жизнелюб, сибарит. Если его вовремя не огреть двойкой, он так и будет кейфовать. По себе знаю. Если бы не профессора нашего университета, щедро ставившие мне двойки, я так бы и кейфовал до сих пор. Низкий им поклон за эти двойки. Правда, тогда были другие нравы, ставить двойки никто не боялся. Вот если бы я учился сейчас, в нашем институте, я так бы и не превратился в человека.
– Роль труда в процессе очеловечивания обезьяны, – вставила Стелла, играя ногой.
– Вот именно! Труд, труд и еще раз труд! А не эти, как их, вздохи на скамейке и не прогулки при луне. Мы, педагоги, должны бороться за свое святое право на двойку. Нас гнут, а мы не гнёмся. Нас толкают, а мы упираемся. Итак, да здравствует двойка!
– Двойка, птица-двойка, кто тебя выдумал? – спросил Маркин, но смехом поддержан не был.
Кравцов раздумывал, сразу ли давать отпор демагогическому выступлению Спивака или повременить. Решил повременить. Могучего темперамента Семена Петровича он побаивался.

– Кто еще хочет высказаться? Только строго по повестке дня, без лирических отступлений. Элла Борисовна, может быть, Вы?
Элла заговорила неохотно:
– Двоек, конечно, много. Борьба за успеваемость – это в принципе хорошо. Но надо и о студентах подумать. Какие там вздохи на скамейке! Им и на стуле вздохнуть некогда. Задания, задания… Даже списать и то надо время, а его нет…
Она, сама недавно кончившая вуз, еще не успела перестроиться на преподавательскую точку зрения и всегда была на стороне студентов. В ней еще не угасла классовая вражда угнетенного к угнетателю.
– Им созданы все условия для работы, – заметил Кравцов, разглядывая свои ногти.
– Все условия?! А в общежитие номер два Вы ходили?
– Пока нет.
– То-то что нет. Там не условия, а один кошмар. На днях трубы полопались, буквально нечем мыться. Ходят с чайниками на колонку. Парням-то ничего, они не страдают, а девчонкам трудно… Жаловались мне как куратору – женщина женщину всегда поймет. За исключением коменданта. Ходила я к ней – этакая скифская баба, только курган вокруг неё строить. Ничего делать не хочет…
– Естественно, – сказал Маркин. – Человек, уровень благополучия которого не зависит от количества и качества его работы, ничего никогда делать не хочет.