Цикл стихов О безумце

О безумце.

До презумпции талантливы пришельцы,
Идущие до изнеможения, до конца.
Немощные люди, но умельцы
Их, выслеживая, с Земли стирают навсегда.

Они не перебежчики, не беглецы и трусы.
Их кредом был и есть эмоциональный человек.
Не он их жертва, он их цель, он - спасение от бесов,
Коих породил, в довесок ко всему, жестокости век.

Менестрель, путешествуя по странам,
Не долго всматривался в витрины.
В портах всюду слышен звук, рвётся парусина,
Скачут пришельцы за судьбой по барам.

"Не там их место, ах, не там!
И как же можно пропаивать талант.
Не таким нужно восхищаться будущим векам,
Талант незыблем... он бурной жизни штамп!"

И там, в одном из пристанищ фантазийных королей,
Скрывался безумец, король пришельцев во плоти.
Он взломщик, сладкоречивый, великий чародей,
Ушедший, опечаленный тем, чего не смог нести.

Разговорится с ним было не трудно, ему нужен разговор.
Как не ему жаждать понять, осмыслить свой приговор.
Причиной стали обыкновенные мыши-полёвки,
Которые вопили истошно в засорённой ливнёвке.

Безумец не ведал, что творил.
Его дух победила буря,
Несмотря на всё, что доселе просил,
Изувечены его души струны.

Он уверовал, что пришельцем стал,
Когда пережил непоправимое.
Но лишь беды невинным наслал,
Загубил и разрушил будущее обозримое.

Его считали защитником, когда он пел,
Воином, когда он гнался за судьбой.
Лишь когда его дух обеднел,
Он встал и принял последний бой.

Самое страшное наказом,
Было сказано ему отцом.
Не выйдет быть приказом,
Если не вышел ты слепцом.

Пришельцы слепы на предрассудки.
Их таков постыдный механизм,
Что первопричину видят, а не шутки,
Когда им вменяют жеманность и снобизм.

Их душа шьёт им все одежды,
Не им её орнамент выбирать.
Их голос всегда белоснежен,
В одном человеке целая рать.

Они не подражают, а требуют порядка,
Не им гадать, плясать над королями,
Которые срываются с цепи.
Лишь однажды их душа, как взятка,
Обозначит предателям собою,
Что прогнили целые миры.

И безумец надеялся себя разменять
На хоть какую-нибудь славу.
Ему хотелось своего счастья принять,
“Я его останавливать не стану”.

Свидетелей тому представлению немало.
Как же он кричал под окнами держателя земель!
Но оказалось, от правды ничего не ёкнуло, не стало.
Смела толпа безумца и дверь землевладельца с петель.

2
Солнце не бьёт меня лучами,
Ему незачем мне больше светить.
Светит оно другим, кто богаче,
Кто готов верой и правдой служить.

Они идут, лбом даже фонари сбивая,
Не стесняются никого, всем грубят.
Они на службе у солнца, их стая.
Нет больше нигде таких ребят.

Тщедушные за подвигом гоняются,
Ничем не скупятся на своём пути.
От того с ними земли прощаются,
Земель судьба обычных людей нести.

3
Я бежал за ней,
Я торопился.
Ей не быть,
Сон провалился.

Она - неведомое чудо,
Ясный лучик моих очей.
Каждое утро с ней не скудно,
Без неё - мрачно, вечности мрачней.

Абсолютный приговор мне назначен.
Быть неспешным лишь в словах.
Его не разорвать, он мной оплачен,
Нет вины её. Она - всего лишь страж.

Моя Звезда, надеюсь на твоё понимание,
Не вынес любовный вечер ночи перегара.
Я обречён мысленно на вечное скитание,
Не будет по душе дрожащей последнего удара.

4
“Зачем же я делюсь с кем-то мыслями, если они оставляют меня в тишине, вместо жаркого разговора, в котором можно лучше узнать друг друга? И говорят они только о том, что меня поняли. Нельзя понять что-то безмолвно. Если поступки слишком дороги для вас, то хотя бы на слова не скупитесь, серцееды. Я столкнулся и боролся с максимализмом, заразившись им до конца своих дней. Ежели я эгоцентричен, так чем же запомнятся мне и другим те, кто по-настоящему болен этой проказой, а не лишь обличён в этом?” - размышлял Безутешный.
И ради приличия он захотел восстановить того, кто был ему близок. Но нужно извиниться. Поэтому… он начал петь.

Прости, что мыслями твоими не болен.
Прости, что не провожал с тобой закат.
Теперь мой мир перед тобой непреклонен,
Я променял музыку на вечный антракт.

Он вечен, насколько мне известно.
Его судить не моя судьба.
И твоё бремя мне небезызвестно,
Оно мой рок, моя канва.

Прости, я был жесток в мыслях.
Прости, не слушал доподлинно тебя.
Я жил, копался в ненужных смыслах,
Я был жесток. Настолько. Что потерял.

Потеряно спокойствие, надежда,
Их разнесло от нас ветрами.
Теперь молчание наша одежда.
И “мы” теперь не станем “нами”.

Надежда шепчет, во тьме умирая,
Что мы стоим на перепутье.
Так если есть хоть клочок того края…
Я готов довериться твоей судьбе.

Прости, я долго носил в себе обиды.
Прости, что это взвалено на тебя.
Прости, я гнался за сильфидой,
Не замечая тебя: мой лучик,
Моя люби… моя…

Он закончил. Прервался, закрыв за собой дверь, чтобы уйти навсегда.

5
Когда-то, быть может, день наступит
И пригвоздит сонную мглу.
Ему лишь только месяц нос насупит,
А сам уйдёт в лес, в тайгу.

В судьбе мы когда-то одиноки,
В верности себе - подавно никогда.
В правде лишь бываем мы жестоки,
Когда устаём видеть в себе батрака.

Наша смелость - клочок вечности жизни.
Его даровать никто не в силах нам.
Мы лишаем радости себя корыстью,
Нарочно следуя гремучим виражам.

6
Серый цвет когда-то снится,
Он выедает цвета дня.
Ему не пристанет измениться,
Когда остынет наша земля.

Ему дремучие леса покорны,
Ему бурные реки о закате поют.
Ему несут богатства дикие волны.
Ему страстный огонь несёт уют.

Цвет гигантов, поникших облаков,
Вечной, но отчаянной печали.
Тяжёлых, замёрзших кандалов.
Цветов, коих когда-то обещали.

Серый цвет. Когда-то нам снится.
Ничто не заставит его измениться.

7
Пожелай мне спокойной ночи
И неугомонного дня.
Не наглядеться мне в твои очи.
Когда-то
Ты - это я.

Пожелай мне в низину спуститься,
К чистейшему лону неистового ключа.
Кобылки, жеребята будут резвиться,
Будет плачем гореть одиноко свеча.

Пожелай мне доброй дороги
И холодной, буйной головы.
Я уйду от тебя в свои чертоги.
От тебя, от самой судьбы.

Пожелай мне неистовой печали,
Что будет способна тебя затмить.
Достать бы звёзды, что кричали,
Что пытались тебя мне подчинить.

Пожелай мне, милая, чего-то,
Что сама не сможешь сказать.
Нет, вселенной не одиноко,
Я буду за неё просить. Страдать.

Пожелай мне спокойной ночи
И доброго утра.
Мы идём. Великие ночи.
К вам. Навсегда.

Разверзлась гроза, забили молнии, послышался гром. Безутешный шёл к цели.

8
"Сынам слепительного жеманья"

Безутешный вновь вышел на сцену. Человеку в таком, как у него, уязвлённом положении было тяжело даже ходить. Хотелось испариться раз и навсегда. Его не держали ноги, дёргались глаза и почему-то даже стан округлялся всё сильнее. Жалкое зрелище. И не менее жалкий человек. Он смирился с тем, что это его последний дубль в прежней роли. Его ждал только палач на эшафоте. “Пой же, соловушка” – говорила ему знать. Но он мог лишь выдавить из себя слова, до того бывшие всех и вся, теперь же он сам был избит до полусмерти. И кем? Самой судьбой, которой, иронично, безоговорочно верил.

Зима бежит по лужам, скрываясь,
Ведь не ей нас в полночь судить.
Но как нагрянет, в окна прорываясь,
Так и начнёт узоры крутить.

Мы ждём смены целого столетия,
Какого-то финального броска.
И меж тем мы не заметили,
Как нашей жизни властвует тоска.

Что нам какие-то полярные ночи?
На нужен фальшивый, тусклый свет.
Лишь им застланы наши очи,
Лишь он решит кто в ночи даёт обет.

Безутешного увели. Жалкому драматургу не место на сцене. Знать осталась довольна. Кровопийцы возвысились даже над собой – они стали ценить искреннее оцепенение, страдание и отчаяние бунтовщиков. Простые проверки человеческих возможностей для них отныне недопустимы. Слишком открыто.
Он не раскололся. И выстоял. Его честь, но не судьба или тело, всё же осталась незапятнанной.
Самое страшное дело, по мнению знати, он уже совершил. Он не отказал себе в праве на приличную жизнь.
Безутешный. Таким он и остался.

9
Безутешный стоял на краю пропасти, смотря в колючую и тёмную даль. Всё его тело ныло, ведь он спал на холодном и жёстком полу. Нормальной еды его глаза не видели вот уже два года. Два долгих года его пытались сломить, заставить петь соловьём, переломав его судьбу и тело.
И вот является к нему тот, кто проведёт его через пропасть. Через всеобщее порицание, через массу, что и привела его к властям, как смутьяна.
Безутешному было наказано, что за ним придут с последними лучами солнца. Ему дадут насладиться закатом и осознать его - свой собственный, и природный. Он начал свою последнюю песнь.

Сегодня мы встретимся снова,
Сегодня ты вновь молода.
Сегодня ночь для меня условна.
Сегодня будет весть окроплена.

Мы не следуем за верой,
Мы не следуем за судьбой.
Мы требуем от жизни серой,
Чтобы была она живой.

Жизнь не зачахнет,
Не омрачится никому и когда.
Безумием она пахнет.
Не запятнана моя гряда.

И вот за ним пришёл человек. Высокий, грузный, со старым керосиновым фонарём в руке. Безутешный не был человеком, верящим в чудеса, но даже его дух, в каком-то смысле бунтарский, смог принять на веру - этот человек, скрывающий своё лицо за капюшоном и свою спину за тяжелым плащом, явно не примет его колебаний. Он поднялся.
И они пошли. В вечность. Её почему-то называют посмертием.


Inconsolabilis abiit eo, ubi eum nemo conveniet. Sed simul gaudio plenus est: dignatus est. Quid autem sit, nemo sciet, nisi ipse.
Безутешный ушёл туда, где его никто не встретит. Но одновременно онЫ преисполнен радость - он удостоен. А чего - никто не узнает, кроме него самого.

Спасибо, Менестрель.

10
То был огромный дом. Монолитный фасад медленно, но, когда-то верно, был захвачен плющом и вьюнком - даже большие стёкла не спаслись от цепких лап растений и были поглощены. Примечательно, что двери внутрь дома не было, потому что хозяином этого великолепного дома был некто, кто мог в него входить по своему желанию - он тотчас же переносился на первый этаж своего приюта в безумном мире, именуемом Посмертием или же Чертоги.
Безутешный удостоился одного - жить по чести среди тех, кто даже не имел понятия о слове таком, как “человек”. Минуло уже три года с тех пор, как он очутился в бескрайнем мире, наполненным зачатками минувшей цивилизации - деревни из сруба, каменные часовни.
Сам же дом стоял на полянке близ речки, вскоре впадающей в океан, окруженный буковым лесом с редкими берёзами и дубами.
Внутри же дом был скромным - два этажа и чердак. Первый этаж встречал стойким запахом земли и жженой древесины. Безутешный оборудовал его для готовки и складирования всего, что могло пригодиться. Он сделал две низенькие, но длинные печи из глины, где выпекал себе пироги, а на горячих камнях сверху печки он варил, жарил - в общем, делал всё, что ему захочется.
Сами же продукты он хранил сразу же под первым этажом - в подвале. Там же стояли бродильные бочки, в которых мерно дожидались своего часа вина, медовухи и настойки.
Второй этаж был наглухо отделён от первого. Он встречал запахом мягким ароматом берёзовой щепы и липовой смолы - Безутешный приспособил этаж под спальню и купальню. Примечательно, что первый этаж был сделан из камня, а перекрытия между этажами из древесины и железных прутьев, должны были выдерживать массивные плиты из чёрного мрамора второго этажа. Впрочем, это не помешало ему всё сделать так, чтобы купальня располагалась прямиком напротив его комнаты. Что же он сделал такого, что всё не плесневело - одному лешему известно, посему никто не вдавался в подробности.
Принимал же пищу он в небольшом зале - столик и небольшое креслице освещала люстра и множество маленьких светильников и бра, которые были расположены вкруг него. То было тёмной ночью или вечером. А днём и утром в огромное окно било солнце, освещая всю комнату, немного заходя и внутрь здания - в его спальню.