Сергей Поганкин. глава 55. Холодный октябрь

Наступившее утро в большом купеческом дворе Поганкиных было не похоже на обычное.

Невестка Анна, которой едва исполнилось семнадцать, проснулась от странного, предчувствия. Она протянула руку к зыбке, ожидая почувствовать тепло маленького тельца, но пальцы коснулись лишь холодной ткани. Малышка, которую ещё даже не успели назвать, лежала неподвижно. Накануне девочка была странно слаба и плохо брала грудь. И вот  её личико было спокойным, но это спокойствие было вечным.
 
Крик Анны, полный невыносимой боли, эхом разнёсся по просторным сеням и переходам деревянного дома. Это был не просто плач — это был вой души, которая ещё вчера была полна надежд, а сегодня рухнула в бездну. Она металась по горнице, не находя себе места, пытаясь разбудить дочку, прижимая её к груди, словно надеясь согреть своим теплом.
   На крик сбежалась вся большая семья. Феврония, жена Сергея Поганкина, женщина, познавшая и радости, и горести материнства, первой ворвалась  в комнату. Она понимала, что слова здесь бессильны, но всё же попыталась утешить невестку.
 
— Анна, родная моя, — тихо говорила она, обнимая дрожащую девушку. — Это бывает… Господь так решил. Кому-то он вообще не даёт деток, а у кого-то забирает… Не рви себе сердце.
 
Но Анна не слышала её. Для неё существовала только одна мысль: её доченька, та, на которую не могли наглядеться все домочадцы, заснула навсегда. Она винила во всём себя: может, она слишком рано вышла замуж, не набралась сил? Может, повитуха была неумелой? Или это кара за какие-то неведомые грехи? Вопросы, на которые не было ответов, терзали её юную душу.
 В XVII веке детская смертность на Руси была ужасающей реальностью. Дети умирали часто — от болезней, от голода, от незнания основ гигиены. По разным оценкам, до половины младенцев не доживали до пяти лет. Смерть ребёнка считалась испытанием, посланным свыше, и церковь учила смиряться перед волей Божьей. Но смириться сердцем было почти невозможно.
 
   Хоронили таких малышей скромно. Если ребёнок был не крещён, его отпевали по особому чин.
   Хорошо, что молодого отца, Якима, не было дома. Только накануне он уехал по торговым делам в Новгород. Эта поездка была важна для семьи: Поганкины вели обширную торговлю кожами, салом, льном и пенькой, и дела не терпели отлагательств. Анна осталась одна в своём горе, но, возможно, это было к лучшему: она могла выплакаться, не сдерживаясь перед мужем, и не видеть его растерянности и боли.
 В тот день в деревянных хоромах Поганкиных, некогда полных жизни и суеты, воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Слуги ходили на цыпочках, боясь нарушить покой. Сама Феврония, обычно деятельная хозяйка, словно постарела за одно утро. Она распорядилась готовить всё необходимое для похорон, но делала это механически, словно во сне.
 
Семья Поганкиных была одной из самых богатых и влиятельных во Пскове. Сергей Иванович уже владел кожевенным заводом и лавками во многих торговых рядах, а в 1663 году его именовали «посадским человеком торговым». Их старый двор должен был стать опорой для многих поколений, а каменные палаты, которые начнут строить лишь через восемь лет, — увековечить имя рода. Но в то утро и богатство, и будущее могущество казались ничтожными перед лицом смерти. Горе уравняло всех: и знатных купцов, и простых посадских людей. Ведь никакие деньги не могли вернуть к жизни маленькое существо, которое ещё вчера сопело в своей колыбели, а сегодня наступившее утро в большом купеческом дворе  было не похоже на обычное. В богатом хозяйстве, где всё подчинялось строгому порядку, эта тишина была зловещей. Обычно первым делом слышался громкий, требовательный плач голодного младенца, который будил весь двор. Но в это утро в горнице не проснулись.
 
Сергей Иванович Поганкин, крепкий, широкоплечий мужик, всю жизнь привыкший брать своё — в торговле, в делах, в спорах с посадскими, — стоял посреди двора и смотрел на серое октябрьское небо. Впервые в жизни он чувствовал себя бессильным. Руки, которые держали тысячи рублей, ворочали товары, подписывали грамоты, сейчас беспомощно опустились.

«Деньгами счастья не добудешь», — думал он, и эта простая, давно известная мысль впервые пронзила его не как прописная истина из церковной проповеди, а как горькая, личная правда. Никакие деньги мира, никакие лавки, никакие прибыли не могли уберечь его маленькую внучку. Ту самую, которую он, впервые в жизни, держал на руках неделю назад, боясь дышать, чтобы не потревожить. Ту, которая смотрела на него мутными младенческими глазками, и он, человек, прошедший огонь и воду, чувствовал, как тает его сердце.

У него самого было только трое сыновей — Яким, Иван и Юрий. Бог больше не дал им с Февронией ни сына, ни дочери. А он так хотел! Много детей, шумных, весёлых,  крикливых, чтобы дом полнился жизнью. Но что есть — то есть. И вот теперь, когда появилась внучка, он вдруг с ужасающей ясностью понял: род может оборваться в любой момент. Все его бесконечные труды, все эти лавки, амбары, кожи, сало, льны, векселя — всё это в один миг может превратиться в ничто. В прах. В пыль.

Кто решает? Бог? Или кто-то ещё? Или никто? Сергей Иванович не был богословом. Он был купцом. Он привык, что у всего есть причина и следствие: не заплатил пошлину — получил пеню, не проверил товар — получил убыток. Но здесь… Здесь не было ни вины, ни причины. Был только холодный, равнодушный факт: малышка не проснулась. Её больше нет!

Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони, стыдясь их, хотя во дворе не было никого, кто мог бы увидеть. Мужики не плачут. Но это было сильнее его.

И он пошёл к Анне.

Феврония, стоявшая у окна в сенях, напряглась. Она знала своего мужа. Знала его с возрастом появившуюся вспыльчивость, его жёсткость, его привычку искать виноватого. Другой бы на его месте сорвал гнев на молодой невестке: недосмотрела, не уберегла, слишком рано вышла замуж, слишком слаба, слишком неопытна. Обвинил бы во всех грехах. Феврония молчала, не смея остановить мужа. Пусть идёт. Что там произойдёт, она не знала. Она только молилась про себя, чтобы Бог дал Сергею мудрости.

Дверь в горницу Анны была приоткрыта. Сергей Иванович вошёл тихо, не как хозяин, а как человек, несущий на плечах чужое горе, которое вдруг стало своим. Анна сидела на лавке, сжавшись в комок, с заплаканным лицом и потухшими глазами. Она ждала удара. Ждала обвинений. Ждала, что свёкор, этот грозный купец, сейчас скажет то, что она сама себе говорила всю ночь: «Ты виновата».

Но Сергей Иванович молчал. Он подошёл, тяжело опустился рядом на лавку — дерево жалобно скрипнуло под его весом — и долго смотрел в пол. Анна не смела поднять глаз.

Потом он заговорил. Голос был хриплым, непривычно тихим, без обычной купеческой властности.

— Анна, — сказал он. — Ты не виновата.

Она вздрогнула. Подняла на него глаза, полные слёз и недоверия.

— Слышишь? Не виновата. — Он повторил это твёрже. — Ни ты, ни повитуха, ни Яким. Никто. Бог дал — Бог взял. Не нам решать.

Он помолчал, потом добавил, и голос его дрогнул:

— Я сам… сам о ней думал. Всю ночь. Как её… как мы её назвали бы. Думал, вот, будет бегать по двору, смеяться… — Он замолчал, сжал кулаки. — Не сбылось.

Анна разрыдалась снова, но это были другие слёзы. Не те, что душили её ночью, полные вины и отчаяния, а слёзы облегчения. Кто-то большой и сильный сказал ей, что она не виновата. И этот кто-то был её свёкор, которого она боялась больше всех в доме.

Сергей Иванович неуклюже положил свою тяжёлую руку ей на плечо. Не обнял — не умел он обнимать невесток, — но просто положил, как ставят печать на грамоту. Твёрдо. Надёжно.

— Живи, — сказал он. — Молодая ещё. Будут у вас еще дети.  А эту… эту мы помнить будем.

Он встал и вышел, не оглядываясь. Анна смотрела ему вслед, и слёзы всё ещё текли по её щекам, но что-то в ней переменилось. Она перестала рыдать. Почти успокоилась.

В доме стало тихо. Не той зловещей, давящей тишиной, что стояла утром, а тишиной после бури, когда тучи уже ушли, но земля ещё мокрая. Феврония, всё ещё стоявшая у окна, выдохнула и перекрестилась. Она так и не узнала, что там произошло. Но она услышала, как затихли рыдания невестки, и поняла: её муж сделал то, чего она от него не ждала.

Сергей Иванович вышел во двор, подошёл к колодцу, зачерпнул ледяной воды и умыл лицо. Октябрьский ветер холодил мокрые щёки. Он посмотрел на свои руки — руки, которые держали богатство, но не смогли удержать одну маленькую жизнь. И впервые за долгое время он не стал искать виноватого. Ни в ком. Даже в себе.

Он просто стоял и смотрел в небо. А небо было серым и пустым, и в нём не было никаких ответов.