Глава из четвёртого тома

                ПОСЛЕВКУСИЕ

   Качество вина оценивается по послевкусию. Послевкусие живёт между кончиком языка и нёбом, оно  сохраняется  меньше минуты.
   Глубина беседы оценивается тоже  послевкусием. Послевкусие  сохраняется по затухающей: дни, недели месяцы. Место ему - разум человека.
   Качество, глубина и красота книги также оценивается по послевкусию. Послевкусие книги может оставаться долго и править человеком многие годы. Место ему – душа человека.
   Есть книги, под впечатлением которых пребываешь целый кусок своей жизни. Иногда это проза. Но чаще поэзия. Потому что поэзия – квинтэссенция литературных жанров. Сила её не только в  краткости, но и в образности. Есть образы сильнее мысли. Такое случается редко, зато и помнится долго.
       Никогда не чувствовал в себе критика. А уж тем более, никогда не писал никаких профессиональных рецензий. Потому что не знаю языка литературоведов, не знаю значения специальных терминов. Но всегда во мне жило неизбывное желание поделиться впечатлением от прочитанного. Но впечатление – это не совсем  рецензия. Я бы назвал свой жанр «критическим импрессионизмом».


 

               СОН

Жилец земли, пятидесяти лет,
Подобно всем счастливый и несчастный,
Однажды я покинул этот свет
И очутился в местности безгласной.

Там человек едва существовал
Последними остатками привычек,
Но ничего  уж больше не желал
И не носил ни прозвищ он, ни кличек.

Участник  удивительной  игры,
Не вглядываясь в скученные лица,
Я там ложился в дымные костры
И поднимался, чтобы вновь ложиться.

Я уплывал, я странствовал вдали,
Безвольный, равнодушный, молчаливый,
И тонкий свет исчезнувшей земли
Отталкивал рукой неторопливой.

Какой-то отголосок бытия
Ещё имел я для существованья,
Но уж стремилась вся душа моя
Стать не душой, но частью мирозданья.

Там по пространству двигались ко мне
Сплетения каких-то матерьялов,
Мосты в необозримой вышине
Висели над ущельями провалов.

Я хорошо запомнил внешний вид
Всех этих  тел, плывущих из пространства:
Сплетенье ферм,  и выпуклости плит,
И дикость первобытного убранства.

Там тонкостей не видно и следа,
Искусство форм там явно не в почёте,
И не заметно тягостей труда,
Хотя весь мир в движенье и работе.

И в поведенье тамошних властей
Не видел я малейшего насилья,
И сам, лишённый воли и страстей,
Всё то, что нужно, делал без усилья.

Мне не было причины не хотеть,
Как не было желания стремиться,
И был готов я  странствовать и впредь,
Коль то могло на что-то пригодиться.

Со мной бродил какой-то мальчуган,
Болтал со мной о массе пустяковин.
И даже он, похожий на туман,
Был больше материален, чем духовен.

Мы с мальчиком на озеро пошли,
Он удочку куда-то вниз закинул
И нечто, долетевшее с земли,
Не торопясь, рукою отодвинул.
                Николай Заболоцкий
               
        Хорошо помню  время, когда  это стихотворение было для меня важнее, главнее всех мировоззрений, всех религий.  Если на одну чашу весов поставить  стопкой все прочитанные учебники по химии, физике, обществоведению, философии, истории,  все религии, а на другую – одно это стихотворение, оно перевесит. Потому что знания  приходят к человеку через  голову, а стихи – через сердце. Это стихотворение стало для меня главным  доказательством всегдашности человека. Намеренно не употребляю слова «вечность» и «бессмертие», потому что в эту минуту, когда пишу, они звучат  высокопарно и фальшиво, а «всегдашность»  - точно. Заболоцкий провёл меня по тому неведомому, где я уже был, и всё это знал, и знал, что там совсем другая плотность времени. Там почти так же, как у нас здесь, только чуть-чуть фокус смещён. 
        Наверно,  это и есть та самая мысль, ради которой ты приходишь на землю, мыкаешься туда-сюда, что-то делаешь, и всё это бессмысленно и глупо, а надо-то всего -  понять эту мысль. А если поймёшь, то  и всё  окажется не зря и не бессмысленно. И жизнь окажется  не зря. Только вот  не получается – понять её. Скоро жизнь закончится, а всё вокруг да около…
     (При всём уважении к автору   должен заметить,  что в стихотворении допущена  ошибка. Я говорю о строке «…Был больше материален, чем духовен…» Логика стихотворения, внутренний закон стихотворения,  в конце концов  поэтическая походка стихотворения – пятистопный ямб – требуют настоятельно не «материален», а «матерьялен» (в первом случае автор всё же поставил слово «матерьял»). Конечно, с точки зрения  правил русского языка это  ошибка, но по закону этого стихотворения ошибка оправдана. Не чувствовать  такой нелепости Николай Алексеевич не мог, потому что это  чужеродное слово не только калечит строку, оно нарушает хрупкое равновесие всего стихотворения. Я проверил  текст по изданию «Николай Заболоцкий. Стихотворения. Москва. Советская Россия. 1985 год.»  Скорее всего, это ошибка издателя. Или внимательный редактор «поправил»  поэта). Взял на себя смелость вернуть первоначальный вариант.



           НЕ   ПОЗВОЛЯЙ   ДУШЕ   ЛЕНИТЬСЯ

Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!

 Гони её от дома к дому,
Тащи с этапа на этап,
По пустырю, по бурелому,
Через сугроб, через ухаб!

 Не разрешай ей спать в постели
При свете утренней звезды,
Держи лентяйку в чёрном теле
И не снимай с неё узды!

 Коль дать ей вздумаешь поблажку,
Освобождая от работ,
Она последнюю рубашку
С тебя без жалости сорвёт.

 А ты хватай её за плечи,
Учи и мучай дотемна,
Чтоб жить с тобой по-человечьи
Училась заново она.

 Она рабыня и царица,
Она работница и дочь,
Она обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!
                Николай Заболоцкий
            
      В наше время, когда идея потребления стала смыслом жизни, когда она перестала быть милым и никому не мешающим сибаритством  русского барина Ильи Ильича Обломова, а стала агрессивной национальной идеей развитых стран, появилась и быстро, под сурдинку, захватила умы подлейшая мысль, которую когда-либо рождало человечество: надо полюбить своё тело. Иногда скромно потупляют глаза – полюби себя. Но чаще – бесстыдно и откровенно: люби своё тело, бери от жизни всё, оторвись по полной, здесь и сейчас!  Самолюбование, нарциссизм, эгоизм всегда осуждались людьми. На наших глазах происходит подмена нравственных ценностей, и отлично видно, откуда уши растут. Полюбить себя – значит, ублажать себя, удовлетворять себя, тратить на себя, потреблять на себя. Индустрия потребления, которая станет в итоге причиной гибели человечества, держится на одном законе – прибыль. Всё остальное от лукавого.
     А что это значит, полюбить себя? И за что я должен полюбить своё тело? За то, что у него на уме одно – сытно есть, вкусно пить, сладко спать и ничего не делать? За это? Но именно поэтому я день и ночь стоял  над ним с розгами! И как это -  полюбить себя? Нет, я, конечно,  благодарен своему телу, оно славно потрудилось за свою жизнь. И когда придёт время с ним прощаться, то скажу ему спасибо за честную работу. А ещё попрошу у него прощения за суровое  обращение с ним. Всю жизнь я гонял его по городам и весям,  степям и горам, морозил за Полярным кругом, топил в болотах, травил никотином и спиртом, но оно ни разу меня не подвело. И лишь последние годы дал ему послабление.  Попрошу прощения… Но если  повторить жизнь сначала, я снова возьму в руки розги.
     «Возлюби ближнего своего» - христианская заповедь. Но даже независимо от религиозной принадлежности эта мысль близка русскому человеку. Это в нашем характере. А «полюби себя» - это установка  западного общества. Это установка Сатаны. И я не могу её принять.

                МОЛИТВА
                ***
Облетают последние маки,
Журавли улетают, трубя,
И природа в болезненном мраке
Не похожа сама на себя.

 По пустынной и голой аллее
Шелестя облетевшей листвой,
Отчего ты, себя не жалея,
С непокрытой бредёшь головой?

 Жизнь растений теперь затаилась
В этих странных обрубках ветвей,
Ну, а что же с тобой приключилось,
Что с душой  приключилось твоей?

 Как посмел ты красавицу эту,
Драгоценную душу твою,
Отпустить, чтоб скиталась по свету,
Чтоб погибла в далёком краю?

 Пусть непрочны домашние стены,
Пусть дорога уводит во тьму, -
Нет на свете печальней измены,
Чем измена себе  самому.
        Николай Заболоцкий
          
      Сколько  раз это стихотворение удерживало меня от неверных шагов! В минуты трудного выбора,  когда вся  жизнь могла изменить направление, как пономарь молитву, я бубнил про себя это стихотворение, особенный упор делал на последние  строчки. В самые трудные, трудные физически и психологически дни и годы, когда рядом не было никого, кроме Ангела-хранителя, рядом были эти строки.  Может, это было одно и то же. Может, Ангел принял осязаемую и видимую форму.
   И ведь помогали эти умные, ладно и правильно подогнанные слова – ещё как помогали! Потому что в трудные минуты эти строки обретали силу молитвы.

                БЕСКОНЕЧНОСТЬ
                ***

На  песчаном  белом  берегу
Островка
В  Восточном  океане
Я,  не  отирая  влажных  глаз,
С  маленьким  играю  крабом.
         Исикава Такубоку

      Поначалу  наступила  оторопь:  разве  можно  в  семнадцати  словах  доходчиво  и  просто  объяснить  устройство  мира,  всей  Вселенной?  Ведь  для  этого  мало  тысячи  томов  научных  трудов!   А  потом   было  восхищение!  Стихотворение  построено  по  принципу  обратной  пирамиды,   где  вершина перевёрнута  вниз:  маленький  краб  -  мальчик  -  островок  -  берег  -  Океан,  который  отражается  в  слезе  мальчика  и  возникает  бесконечное  в  бесконечном,  снова  и  снова. Слеза,  влага  на  щеке  закольцовывается водой  океана  -  началом  жизни  да  ещё  этот  белый  берег,  белый  цвет,  который  содержит  в  себе  всю  палитру.  По  насыщенности,  утрамбованности    информации   я  не  знаю    в  мировой  литературе  ничего  подобного!   Малое в большом и большое в малом. А  если  пройтись  по  диагоналям,  там  открываются  новые  пласты  и  новые  смыслы.  Просто  чудо  какое-то! Ритм прибоя, белый цвет и вода – начало жизни. Оказывается, так просто устроена жизнь – всего из трёх составляющих!

                ТЕНЬ

    Владимира  Соколова  критики  всю  жизнь  причисляли  к  поэтическому  направлению,  которое  называли  «тихой  лирикой»,  при  этом  как  бы  оправдываясь,  вот,  мол,  есть  лирика  настоящая,  а  есть  тихая,  незаметная,  скромная. Мол, что поделаешь, так получилось!  Всегда  считал,  что  настоящая  лирика  и  должна  быть  тихой.  А  если  стихи  напористы,  боевитые,  энергичные,  призывные,  то  это  уже  не  вполне  лирика,  требуется  какое-то  другое  название.
                ***
Паровик.  Гудок  его  глухой.
Ночь.  Платформа.  Думы  об  одном.
Снег  метался,  тонкий  и  сухой,
Железнодорожным  полотном.

 Извивался  в  свете  фонаря,
Шёл  в   порывах.  Дрогнул  паровик.
Белый  дым,  волнуясь  и  паря,
Снизу  вверх  окутал  мост  на  миг.

 Мост  был  выгнут  через  полотно.
Кто-то  шёл  по  этому  мосту.
Шёл  незримо  в  клубах  дыма,  но
Сбоку  луч  вонзился  в  темноту.

 И  на  дым  летучий,  на  ничто
Пала  человеческая  тень.
Тень  людская:  кепка  и  пальто.
Дым  качнулся,  свет  умчался  в  темь,

 Паровик  прогрохал  под  мостом,
Электричка  встречная  прошла.
И  исчезла в  воздухе  пустом
Тень,  что  дымом  поймана  была.

 Я  не  знал,  что  делать  мне  с  тоской
О  часах  летучих…  А  кругом
Снег  метался,  тонкий  и  сухой,
Задыхался  и  бежал  бегом.

 
Только  я запомнил  не   его.
Свет  и  дым  и  чью-то   тень  навек.
И  не  знал  об  этом  ничего
Тот,  мостом  прошедший  человек.
            
     А  я  до  сих  пор  не  знаю,  что  делать  мне  с  этой  тоской  -  бесконечной,  вселенской,  не  только  по  себе.  И  когда    в  жизни  всё  устраивается  подозрительно  хорошо,  и  даже  бутерброд  падает   вверх  маслом,  я  перечитываю  это  стихотворение.  В  нём  вся  жизнь -   нелепая,  неустроенная,  на  мировых  сквозняках:  всё  время  в  темноте,  ночью,  на  ветру,  в  снег,  зачем-то   надо  идти  по  бесконечному  выгнутому  мосту,  через  какие-то  индустриальные  нагромождения,  арки,  дымы,  паровозы,  в  дурацкой  кепке;  надо  идти,  налегая  грудью  на  ветер,  в  надежде,  что,  может  быть,  там  есть  что-то  хорошее,  светлое,  человеческое,  уют  какой-нибудь,  стакан  горячего  чая,   а  там  ничего  нет,  там  полная  темнота,  и  если  что  и  останется  от  тебя -  мимолётная  тень,  выхваченная  лучом  электрички,  брошенная  на  облако  дыма;  вся  жизнь-то  по  сути  длится  одну  секунду,  за  которую  даже  осознать  себя  не  успеешь… 

                ПЛАСТИНКА
 Пластинка  должна  быть  хрипящей,
Заигранной…  должен  быть  сад,
В  акациях  так  шелестящий,
 Как   лет  восемнадцать  назад.

 Должны  быть  большие  сирени  -
Султаны,  туманы,  дымки,
Со  станции  из-за  деревьев
Должны  раздаваться  гудки.

 И  чья-то  настольная  книга
Должна  трепетать  на  земле,
Как  будто  в  предчувствии  мига,
Что всё  это  канет  во  мгле.
            Владимир Соколов

    Канет…  Конечно,  канет.   Планета,  словно  капсула,  окружённая  тонким  голубым  волоском  атмосферы,   с  сумасшедшей  скоростью  несётся  в  космической  бездне. За  тонкой  обшивкой  -  вечная  тьма  и  минус  двести  семьдесят   три   градуса  по  Цельсию.  В  этой  капсуле  и  ты,  читатель,  и  я,  и  ещё  почти  восемь  миллиардов  живых  душ.  И  среди  них  найдётся  безумец,  который    нажмёт  на  красную  кнопку и распахнёт люк.



                «ТИХИЕ»   ЛИРИКИ
 

       Станислав  Куняев  из  того  же  поколения  «тихих  лириков».  Из  той  плеяды  (Алексей  Прасолов,   Николай  Рубцов,  Владимир  Соколов,  Анатолий  Жигулин,  Глеб   Горбовский,  Станислав  Куняев,  Анатолий  Передреев,  Василий  Казанцев,  Алексей  Решетов,  Олег  Чухонцев,  Эдуард  Балашов  и  Юрий  Кузнецов)   стихотворения  Станислава  Юрьевича  я  прочитал  первыми  и  сразу  же  принял  их  безоговорочно:  он  говорил  понятным  мне  образом  -  на  языке  привалов,  перевалов,  маршрутов,  ночёвок, палаток.

              ***
Смирись.  Люби  меня  таким,
какой  ни  есть.  Другим  не  буду.
Опять   друг  друга  не  щадим,
необходимые  друг  другу.

 Ты  женщина.  Ты  петь  должна
у  очага  над  колыбелью.
А  мне  законченность  страшна,
и  завершённость  пахнет  смертью.

 Я  этот  запах   не  люблю.
Я  лучше   посмотрю  с  порога
вслед  молодому  журавлю:
какая   вольная  дорога!

 А  он  в  насмешку  надо  мной,
как  будто  бы  тебе  в   угоду,
летит  к  родимому  болоту,
иначе  говоря  -  домой. 
                Станислав Куняев   

     Было  время,  разрывался   между  родимым  очагом  и  вольной  дорогой.  Начнёт  солнце  пригревать,  снег  потемнеет,  осядет,  ходишь  по  комнате,  как  в  клетке,  места  себе  не  находишь,  сто  раз  рюкзак  откроешь,  который  уже  с  зимы  собран,  всё  проверишь.  А  сам  уже  давно  не  в  городе  -  на  незнакомых  реках,  перевалах,  ночёвках  у  костра…
      Осенью  листва  облетит,  утренники,  чтобы  умыться, сапогом  лёд   разбиваешь,  птицы  потянутся  на  юг,  долго  смотришь  им  вслед и  вдруг  понимаешь:  всё!  Домой!
    Лет  двадцать  моя  жизнь  была  поровну  поделена   между  очагом  и  дорогой.  Потом  рюкзак  всё  дольше  и  дольше  стал  задерживаться  в  коридоре.  Наступил  день,  когда  я  вздохнул  и  убрал  рюкзак  в  кладовку.   Случилось  почти  по  Куняеву:
…И  если  бы  я  жребий  попросил,
То  об  одном  -  чтобы  хватило  шири
Соединить
Игру  двух  вечных  сил,
Враждующих  и  неразрывных  в  мире.
Чтобы,  пока  я  жив,  над  головой
Сливались   в  свет,  таинственный  и  властный,
Блеск  очага  -
Невзрачный  но  живой,
И  луч  звезды  -
Бесплодный,  но  прекрасный!

   Думаю, Создатель придумал звёзды лишь для одного: чтобы люди иногда  отрывались от тарелки с борщом и поднимали голову у небу.

                ДРУЗЬЯ  ПОЭТЫ

     Томский  поэт  Александр  Казанцев,   иркутянин  Анатолий  Кобенков  и  забайкалец  Михаил  Вишняков  поэты  одного  возраста,  одного  поколения.  Они  и  покинули  эту  землю  друг  за  другом,  почти  в  одно  время.  При  жизни  они  были  друзьями-соперниками,  ссорились,  сходились,  расходились,  переписывались,  но  жить  друг  без  друга  не  могли.
   Михаил Евсеевич при встречах часто читал стихи любимых поэтов. Как правило, случалось это за накрытым столом, на котором из закуски лишь плавленый сырок да хлеб. После обязательного Есенина, которого мы читали на два голоса, Михаил Евсеевич читал строчки своих друзей. Читал стоя.

АЛЕКСАНДР   КАЗАНЦЕВ

Всё  опасней,  всё   круче  наклонные  плоскости,
Всё  шатучей  мостки,  всё  безумнее  мгла…
Я  люблю,  я  люблю  эту  женщину,  Господи,
Сделай  так,  чтоб всегда  она  рядом  была!
Рухнул  веры  настил,
                и  судьба  чёрным   вихрем  заверчена,
Достаёт  нас  вражда  языками  огня…
Понимаешь,  Господь,  мне  нужна,
                мне  нужна  эта  женщина,
Если  есть  ты,  Господь,  то  её  сохрани  для  меня.
Был  я  буен  и  груб,  а  теперь  -
                воплощение  кротости,
Жаден  был  до  удач,  а  теперь  я  и  малому  рад…
Я  искал,  я  искал  и  нашёл  эту  женщину,  Господи,
Сделай  так,  чтоб   она
                не  пополнила  список  утрат.
В  небе  молнии  след  -
                как  большая  ветвистая  трещина,
Но  вернуться  должны  синева  и  покой  к  небесам…
Сделай,  Господи,  так,
                чтоб  счастливой  была  эта  женщина.
Нет,  не  делай,  я  сам…
                Остальное  я,  Господи,  сам!..

   Как же мне хотелось найти эти слова и сказать любимой женщине. Да всё как-то не получалось. Может, из-за лени, может, таланта не хватало…

                ПОКАЛЫВАЕТ…

    ГРАЧИ   ПРИЛЕТЕЛИ
Отгудели  метели.
Вновь  капели  стучат.
И  грачи  прилетели  -
На  берёзах  кричат.
Тишь  московских  окраин
После  стылых  ночей
Ошарашена  граем
Заполошных грачей.
Там,  где  сыро  и  грязно,
Где не  ходит  никто,
Бродит  старый  Саврасов
В  допотопном  пальто.
Отставной  академик
В  серебре  седины.
Ни  детей  и  не  денег,
Ни  любимой  жены.
Гаснут  зренья  остатки  -
Видно,  к  предкам  пора.
На  коленках -  заплатки,
А  в  кармане  -  дыра.
Хвори  в  старческом  теле.
Но  лучи  -  горячи,
И  грачи  прилетели,
Прилетели  грачи!

 Жаль,  что  нынче не  просто  -
Отходился,  увы!  -
Выйти  к  белам  берёзкам
За  пределы  Москвы,
Постоять  и  подумать
У  замшелых  оград,
Что  его  вот  не  будет,
А  они  прилетят…

   Меня всегда поражал и поражает до оторопи уход человека. Как же так? – вот и пальто его осталось, висит на гвозде. Кошка, которую он гладил, лежит на стуле, глаза закрыла. А его нет!? Эта мысль настолько неумещаема в сознании, что начинает ломить виски. Это всё равно, как представить бесконечность времени или бесконечность пространства…
   Мама ушла больше десяти лет назад. Бабушка – почти шестьдесят. А клубки шерсти и катушки ниток с иголками, ими оставленные, лежат в шкатулке. И ничего им не делается. Прикоснёшься – чувствуешь: покалывает. Непостижимо…


                ДВЕ  ВЕЧНОСТИ

               ***
Имеющий крепкие нервы,
глядит, не сужая зрачки,
на то, как спокойно и мерно
работают гробовщики.

Сосновая свежая стружка,
кудрявясь, летит с верстака.
И тянет, как будто из вьюшки,
откуда-то издалека.
       Михаил Вишняков
   Однажды я видел, как столяр дядя Гриша делал гроб. Работал я тогда  штукатуром-маляром. И за какой-то надобностью забежал в столярку. А за день до этого умер  сотрудник нашей организации, с которым был шапочно знаком. Сразу всё связалось, сразу умом понял, для кого этот гроб, но в душе  соединить  этот гроб с человеком не получалось. Мешала обыденность, деловитость, с какой дядя Гриша правил рубанок, проверял ладонью гладкую поверхность доски, промерял металлической складной линейкой длину последнего дома для человека… Размеренный рабочий день Харона, который соединяет две вечности – ЭТУ и ТУ.
   А ещё это пример развёрнутой на две строфы метафоры. Насколько мне известно в нашей поэзии всего две такие метафоры на две строфы. Одна – Михаила Вишнякова. Вторая – написанная веком ранее, написанная Иннокентием Анненским.

Среди миров в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя…
Не потому чтоб я Её любил,
А потому что мне темно с другими.

И если мне на сердце тяжело,
Я у Неё одной ищу ответа,
Не потому что от Неё светло,
А потому, что с ней не надо света!
   Если у Анненского мягкая, неконкретная, обтекаемая, то у Вишнякова – жёсткая, конкретная, с деталями. Потому что время наше такое – жёсткое, грубое, потому что прошёл век, который испытывал человечество на изгиб и на излом в таких масштабах, каких ещё не знала история.
   Но и там, и там две вечности противопоставлены друг другу. Отчего и холодок по спине.

                ГОРЬКИЙ   ШОКОЛАД

     А вот стихотворение свердловского поэта Бориса Рыжего. Есть  мнение,  что  он  один  из  самых  ярких  поэтов,  родившихся  в  семидесятых.  И  я  согласен  с  этим.  А нецензурные слова в его строчках заменяю другими, хотя от этой замены стихи его сильно проигрывают. Но в этом стихотворении я ничего не менял.

                ***
Давай, стучи, моя машинка,
Неси, старуха, всякий вздор,
О нашем прошлом без запинки
Не умолкая тараторь.

Колись, давай, моя подруга,
Тебе, пожалуй, сотня лет,
Прошла через какие руки,
Чей украшала кабинет?

Торговца, сыщика, чекиста?
Ведь очень даже может быть,
Отнюдь не всё с тобою чисто
И страшных пятен не отмыть.

Покуда литеры стучали,
Каретка сонная плыла,
В полупустом полуподвале
Вершились тёмные дела.

Тень на стене чернее сажи
Росла и уменьшалась вновь,
Не перешагивая даже
Через запёкшуюся кровь.

И шла по мраморному маршу
Под освещеньем в тыщу ватт
Заплаканная секретарша,
Ломая горький шоколад.

  Стихотворение гениальное и страшное, особенно этот «горький шоколад». Страшное, потому, что в нём нет ни одного поэтического образа, написано обычным разговорным языком, автологическим текстом, словно речь идёт о продаже мешка картошки. Но в нём – целая эпоха. А шоколад горький не потому, что он настоящий, а, значит, горький, но и потому,  что машинистка всё понимает. Потому что остальное население страны не знает вкуса шоколада, а ей, в этом специальном, учреждении, положено за каинову работу этот шоколад. И ей остаётся лишь ломать этот шоколад и плакать тайком, чтобы никто не увидел. Страшное стихотворение. Оказывается, гениальное воплощение может быть страшным. Долго помнится, долго и тяжело в тебе ворочаются пласты времени. И долго невозможно уснуть…

                ЖЕНЩИНА  С  ЧАБАНСКОЙ  СТОЯНКИ

   Поэтические семинары я вёл одиннадцать лет. Каких только стихов и авторов пришлось видеть!
    Она приехала из Борзинского района с дальней  чабанской стоянки, где жила и работала с родителями. Брацковатое красивое обветренное лицо, руки крестьянки, мешковатое платье никак не подходили к её распахнутыми настежь глазам. Было ей лет двадцать. И она привезла на семинар одно единственное стихотворение. Стихотворение из двух строчек. Вот оно.
А снег всё падат и не тает, всё падат и не тает.
А потом так браво всё заэтават…
   Городские дамы с модными причёсками и нарощенными ногтями смеялись. Помнится, улыбнулся и я. Она не обиделась, лишь опустила голову и тоже виновато улыбнулась…. Больше она не приезжала. Я даже не запомнил ни имени, ни фамилии.
   А потом прошло время. И вспомнилась эта девушка. И, как наваждение, стал я часто думать о ней. Мне не надо было ничего домысливать, сам на таких стоянках провёл достаточно времени.
   …Закончился день.  Овцы сбились в катоне. Над ними крутит метель, но овцам тепло от дыхания и собственных тел. Где-то неподалёку ходят волки. В доме чуть приторно пахнет аргалом – в степи нет дров, поэтому печки топят сухим овечьим помётом. Электричества нет, откуда оно на чабанской стоянке? Родители уснули. Она чуть прикрутила фитиль керосиновой лампы, присела к столу и задумалось. И лицо её озарилось неведомым светом. Она вспомнила сегодняшний снег, она переносит на тетрадный листок неумелые, наивные, но искренние строчки. На ногах растоптанные валенки, потому что в чабанских домиках в тапочках не ходят, потому что щелястые полы ледяные.
   Пронзительно, до слёз, я вижу её. И думаю: угораздило же её, с её чуткой и восприимчивой к прекрасному душой, родиться и жить в забайкальской ледяной степи. Ей бы ходить по залам Эрмитажа, замирать и подолгу стоять перед картинами в Третьяковской галерее, в  филармонии слушать Чайковского. Вряд ли найдёт она себе достойного друга в этих степях и деревнях со спившимися мужиками.  В лучшем случае, выйдет замуж, нарожает детей, обабится.
   Жаль. До слёз жаль и её, и себя, и всех-всех.
   Где она теперь? Как сложилась её жизнь?
   А снег всё падат и не тает, всё падат и не тает…