Из лит. дневника 118 А. Галич

19 октября родился Александр Аркадьевич Галич (Гинзбург) (1918-1977) – поэт, сценарист, драматург, бард.

Люди, подобные мне, которые любят и ценят этого замечательного поэта и барда, знают и подробности его сложной трагической судьбы, а другие, заинтересовавшись, могут все о нем узнать сами.

Вся моя молодость прошла под его песни, потом стали доступны его книги.
Его творчество очень разнообразно: тонкий лирический дар в нем соседствовал с острым сатирическим началом.
Вот несколько его песен:

Песня об Отчем Доме

Ты не часто мне снишься, мой Отчий Дом,
Золотой мой, недолгий век.
Но все то, что случится со мной потом, —
Все отсюда берет разбег!
Здесь однажды очнулся я, сын земной,
И в глазах моих свет возник.
Здесь мой первый гром говорил со мной,
И я понял его язык.
Как же странно мне было, мой Отчий Дом,
Когда Некто с пустым лицом
Мне сказал, усмехнувшись, что в доме том
Я не сыном был, а жильцом.
Угловым жильцом, что копит деньгу —
Расплатиться за хлеб и кров.
Он копит деньгу и всегда в долгу,
И не вырвется из долгов!
— А в сыновней верности в мире сем
Клялись многие — и не раз! —
Так сказал мне Некто с пустым лицом
И прищурил свинцовый глаз.
И добавил:
— А, впрочем, слукавь, солги —
Может, вымолишь тишь да гладь!..
Но уж если я должен платить долги,
То зачем же при этом лгать?!
И пускай я гроши наскребу с трудом,
И пускай велика цена —
Кредитор мой суровый, мой Отчий Дом,
Я с тобой расплачусь сполна!
Но когда под грохот чужих подков
Грянет свет роковой зари —
Я уйду, свободный от всех долгов,
И назад меня не зови.
Не зови вызволять тебя из огня,
Не зови разделить беду.
Не зови меня!
Не зови меня…
Не зови —
Я и так приду!

* * *
Кошачьими лапами вербы
Украшен фанерный лоток,
Шампанского марки «Ихъ штэрбе»*
Ещё остаётся глоток.
А я и пригубить не смею
Смертельное это вино.
Подобно лукавому змею,
Меня искушает оно!
«Подумаешь, пахнет весною,
И вербой торгуют враздрыг!
Во-первых строках — привозною,
И дело не в том, во-вторых.
Ни в медленном тлении вёсен,
Ни в тихом мерцаньи строки,
Ни в медленном таяньи вёсел
Над жёлтой купелью реки —
Ни лада, ни смысла, ни склада,
Как в громе, гремящем вдали…
А только и есть, что ограда
Да мёрзлые комья земли.
А только и есть, что ограда
Да склепа сырое жильё.
Ты смертен, и это награда
Тебе — за бессмертье Твоё…»

«Я умираю» (нем.) – последние слова А. П. Чехова.

Слушая Баха

На стене прозвенела гитара,
Зацвели на обоях цветы.
Одиночество Божьего дара —
Как прекрасно
И горестно ты!
Есть ли в мире волшебней, чем это
Всей докуке земной вопреки,
Одиночество звука и цвета,
И паденья последней строки?
Отправляется небыль в дорогу
И становится былью потом.
Кто же смеет указывать Богу
И заведовать Божьим путем?!
Но к словам, ограненным строкою,
Но к холсту, превращенному в дым,
Так легко прикоснуться рукою,
И соблазн этот так нестерпим!
И не знают вельможные каты,
Что не всякая близость близка,
И что в храм ре-минорной токкаты
Недействительны их пропуска.

***
 Когда-нибудь дошлый историк
Возьмет и напишет про нас,
И будет насмешливо горек
Его непоспешный рассказ.
Напишет он с чувством и толком,
Ошибки учтет наперед,
И все он расставит по полкам,
И всех по костям разберет.
И вылезет сразу в середку
Та главная, наглая кость,
Как будто, окурок в селедку
Засунет упившийся гость.
Чего уж, казалось бы, проще
Отбросить ее и забыть?
Но в горле застрявшие мощи
Забвенья вином не запить.
А далее кости поплоше
Пойдут по сравнению с той, —
Поплоше, но странно похожи
Бесстыдной своей наготой.
Обмылки, огрызки, обноски,
Ошметки чужого огня:
А в сноске — вот именно, в сноске —
Помянет историк меня.
Так, значит, за эту вот строчку,
За жалкую каплю чернил,
Воздвиг я себе одиночку
И крест свой на плечи взвалил.
Так, значит, за строчку вот эту,
Что бросит мне время на чай,
Веселому, щедрому свету
Сказал я однажды: «Прощай!»
И милых до срока состарил,
И с песней шагнул за предел,
И любящих плакать заставил,
И слышать их плач не хотел.
Но будут мои подголоски
Звенеть и до Судного дня…
И даже неважно, что в сноске
Историк не вспомнит меня!

Последняя песня

За чужую печаль и за чье-то незваное детство
Нам воздастся огнем и мечом, и позором вранья.
Возвращается боль, потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер на круги своя.
Мы со сцены ушли, но еще продолжается действо.
Наши роли суфлер дочитает, ухмылку тая.
Возвращается вечером ветер на круги своя,
Возвращается боль, потому что ей некуда деться.
Мы проспали беду, промотали чужое наследство.
Жизнь подходит к концу — и опять начинается детство,
Пахнет мокрой травой и махорочным дымом жилья.
Продолжается действо без нас, продолжается действо,
Возвращается боль, потому что ей некуда деться,
Возвращается вечером ветер на круги своя.

Приятно сознавать, что и в наше время его помнят и чтут другие поколения авторов- исполнителей, и среди них мой любимый бард:

Тимур Шаов - Иные времена (Переслушивая Галича)

Жили-жили-оба-на! Глядь — иные времена!

Мы тут слушали Бетховена давеча,
А как закончилась в бутылке «Посольская»,
Я поставил Александра Аркадьевича,
И обуяла меня грусть философская.
«Устарел он», — говорят мне товарищи, —
«Мы уж строй сменили к чёртовой матери.
Личность есть, а культа нет — потрясающе!
Трали-вали, торжество демократии!
Шуршат лимузины, искрится вино,
Жратвы в магазинах, как грязи, полно!
Текут инвестиции, крепится власть.
И даже в провинции есть, что украсть!
Живём в шоколаде, а что алчем рубля,
Так не корысти ради, а радости для!
Триумф креатива — апгрейдинг умов!
А главное -- пива сто двадцать сортов!
Перспективы — мать честна! -
Да, иные времена…"

А какая-нибудь бабка Кузьминична
Небеса коптит в деревне заброшенной
Под какой-нибудь Интой или Кинешмой.
Расскажите ей про всё про хорошее!
Это ей вы расскажите, ораторы,
Что свободу мы такую забацали —
Хочешь, деда выдвигай в губернаторы!
Хочешь, бизнес открывай с итальянцами!
А бабка всё плачет, что дурно живёт.
Какой неудачный попался народ!
Отсталая бабка привыкла к узде.
Ты ей о свободе, она — о еде.
Ты что же, не петришь своей головой —
На всех не разделишь продукт валовой!
Зато в Центробанке накоплен резерв,
И скоро всем бабкам дадут по козе!

А за городом — заборы,
Те же строятся вожди.
Генералы, прокуроры,
Поп-кумиры и актёры.
Честный люд, нечестный люд —
Справно денежку куют.
Вроде жареным не пахнет,
Чёрный ворон не кружит,
Олигарх над златом чахнет,
У метро алкаш лежит.
Складно врёт номенклатура —
Счастье, мол, не за горой.
А страна сидит, как дура,
И кивает головой.
Кому бутик открыть, кому окоп отрыть.
А с Тверской страна не видна,
А кто плохо жил, будет плохо жить.
Это всё они — времена…

В избе тикают с отдышкою ходики.
И давление за двести, подняться бы…
Но Кузьминична корпит в огородике,
Рвёт амброзию артрозными пальцами,
Деду стопочку нальёт — пусть поправится,
Сыпанёт пшена в курятник с наседками.
Аллохол глотнёт — и в Церкву отправится.
Захромает бодро вслед за соседками.
Идут бабуленьки мелки, белоплаточны,
Идут гуськом благодарить Творца
За желтизну пасхального яйца,
За голубую неба непорочность,
За пенсион свой — маленький, но прочный,
Идут, крестясь от самого крыльца.
Мешает лишь один холецистит
Общаться с Богом. Ну, да Бог простит…

Значит, Галич устарел? Очень может быть.
Что не нравится? Да всё, вроде, нравится…
Да, иные времена, но чем-то схожие…
А для Кузьминичны так вовсе без разницы.
Виноваты сами — дедушки, бабушки —
Слишком рано родились, жили в сирости.
Но дали льготы на проезд? Вот и ладушки.
Трали-вали, торжество справедливости.
Босан, босан, босана — сейчас не время — ВРЕМЕНА…