Человеку нужен человек Продолжение

          Образ промелькнувшей в окне женщины, похожей на маму, всколыхнул в душе Риты целую бурю чувств. Это была и обида на мать, больше любившую младшую сестру Катю; и злость на Катю, которая категорически не признавала её прав на часть родительского дома; и презрение к бывшему мужу, не только не ставшему ей опорой, но и путём каких-то хитрых юридических манипуляций лишившему её доли в их совместной квартире; и страх перед будущим, которое казалось ей ещё более унылым и беспросветным, чем прошлое; и ощущение полного тупика и невозможности что-то изменить в жизни. Но какую-то особую, изощрённую боль ей причиняло непроходящее, чудовищное, выжигающее её изнутри чувство вины перед матерью.
          В последние годы мама, жившая с Катей в небольшой деревне в трёхстах километрах от города, тяжело болела. Некогда дородная, пышнотелая женщина, Варвара Семёновна «таяла» буквально на глазах. Рита редко навещала родных. Тягостно ей было в родительском доме. Мама никогда её ни в чём не упрекала, но её укоризненный взгляд был хуже любых упрёков. А сестра Катя не трудилась выбирать слова для редкой гостьи: «Явилась, не прошло и полгода. Благодетельница ты наша! Надо же, сколько всего навезла. Откупаешься деньгами да подарками, а я тут одна бьюсь с больной матерью». Катя со временем всё больше и больше становилась похожа на мать – крупная, статная, голубоглазая, светловолосая. И, пожалуй, её можно было бы назвать красавицей, но, как только Катерина открывала рот, очарование мгновенно рассеивалось. Крикливая, всегда раздражённая и всем недовольная, она производила впечатление злобной старой девы, какою, впрочем, и являлась.
          А ведь права, права была сестра. Но что Рита могла поделать? Работа, дом, муж, да и силы уже не те, что в восемнадцать лет. Так и умерла мама на руках у Кати. Приехав на похороны, вместо сестринских объятий, – ведь общее горе, казалось бы, должно объединять, – Рита получила от сестры такую жёсткую отповедь, что даже растерялась:
– Налетели, стервятники, что, наследство приехали делить? А где вы были, когда я тут одна мучилась с лежачей матерью? Деньги посылали? Да что нам с ваших денег? Мама всё спрашивала перед смертью: «Ритка когда приедет? Ритка не звонила?» Сергей тогда не стал выслушивать гневную речь Катерины. Он, молча развернувшись, сел в машину и уехал, как всегда предоставив Рите самой решать свои проблемы с родственниками. Их отношения к тому времени уже совершенно разладились.
          Риту опять больно кольнуло это «Ритка». Думала, привыкла к тому, что мама всегда называла младшую сестру Катюшей, а её Риткой. Оказывается, нет, не привыкла, да и можно ли привыкнуть к тому ощущению нелюбви, которое Рита испытывала в семье с тех пор, как себя помнит. Мама и папа с утра до позднего вечера работали на ферме. «Может, эта бесконечная, тяжёлая работа сделала их такими чёрствыми?» – оправдывала Рита родителей. Папа иногда брал Риту на колени и гладил её по голове. Жалел. Рита была старше Кати на 7 лет, и ей очень рано пришлось стать и нянькой для сестры, и кухаркой, и огородницей. Да и скотины было немало: куры, гуси, свиньи. Мама не позволяла себе никаких нежностей, по крайней мере, по отношению к Рите. А вот с Катей всегда была ласкова и снисходительна к её шалостям: «Младшенькая же она, поскрёбыш». Как-то так и повелось в семье, что всё лучшее Катюше. Папа иногда пытался восставать против такого порядка вещей, но мама всегда решительно и властно подавляла эти робкие попытки. Главной в семье была мама, и папа даже не пытался это оспорить. Ему так было даже удобно. Иногда, пропустив рюмочку-другую, папа пытался стукнуть кулаком по столу, но тут же затихал от одного сурового взгляда мамы. Слишком уж разные у них были «весовые категории». Папа, Степан Васильевич, был высок, но худ, костист и жилист. Несмотря на то, что он был очень силён, силу свою применял только в мирных целях и отличался особенной добротою, которая распространялась не только на людей, но и на животных, и на растения, и на всё-всё-всё. Если нужно было зарезать кролика или курицу, приглашали соседа – дядю Валдиса – огромного, жизнерадостного эстонца, отца многочисленного, шумного и шкодливого семейства. Тёмные глаза и волосы у Риты от отца, да и худощавая фигура тоже досталась ей по наследству от него. А ещё – спокойный, податливый характер и мягкая, почти вкрадчивая манера говорить.
          Все эти мысли тяжело копошились в голове Риты, как клубок скользких, кусачих змей.
          Объявили её остановку. Рита, очнувшись, поспешно рванулась к двери троллейбуса. Ух, успела! Чуть не проехала свою остановку. Теперь, как всегда: супермаркет, какие-нибудь полуфабрикаты быстрого приготовления для себя и корм для Тришки. Так она назвала своего кота, которого когда-то подобрала на улице ещё котёнком, – жалкого, дрожащего на промозглом осеннем ветру, охрипшего от крика, с разорванным ухом и распухшими от слёз глазами. Теперь это был вальяжный котище с белоснежной, лоснящейся шерстью, шикарным пушистым хвостом, торчащим как перископ подводной лодки, и совершенно невыносимым характером. «Что поделаешь, видимо, стрессы, испытанные в детстве, не проходят даром и у животных» – подумала Рита. О его тяжёлом прошлом сейчас напоминал лишь розовый шрам за ухом. Оба они были бездомными и никому не нужными. И это чувство никомуненужности их объединяло и почти роднило. Поэтому они прощали друг другу маленькие слабости: Рита прощала Тришке изодранный его когтистыми лапами диван, вывернутую из цветочных горшков землю, а он прощал ей то, что она иногда не успевала вовремя его покормить или поменять наполнитель в лотке. В общем, между ними было полное взаимопонимание. Ну, или почти полное.
         Подходя к своему дому, Рита привычно взглянула на два окна на третьем этаже. Зачем? И так понятно, что света в них нет, потому что её никто, кроме Тришки, не ждёт, а тот прекрасно обходится и без света.
          Рита накормила Тришку, наскоро приготовила ужин. Она всю жизнь готовила для кого-то. Готовила много, вкусно и с удовольствием. А теперь готовить для себя одной ей почему-то совсем не хотелось. Поужинав совершенно бесвкусными котлетами из супермаркета, Рита уселась на диван с книгой, а Тришка свернулся рядом с ней клубочком, и, уснув, по обыкновению  стал похрапывать, как настоящий мужичок. «Ну что ж, – сонно подумала Рита, – хоть какая-то душа живая» и завела будильник.
          На следующий день Рита возвращалась с работы как обычно, тем же маршрутом, но что-то неуловимо изменилось. Сначала она не могла понять, что. Те же осенние пейзажи, разве что листьев на деревьях стало ещё меньше, те же дома, те же остановки. Другая кондукторша? Нет, не это. Ах, вот оно что… Она поняла, что с каким-то странным, необъяснимым волнением ждёт ту остановку, где видела женщину, как ей тогда показалось, похожую на маму. И, когда троллейбус остановился на этой остановке, Рита, подхваченная внезапным порывом, неожиданным для неё самой, вышла на этой остановке, хотя ей нужно было ехать ещё две остановки.
          Женщина, продававшая книги, была на месте. Рита медленно подошла к её столику и, не поднимая глаз, стала рассматривать книги. Они были не новые, некоторые даже изрядно потёртые. «Не библиотечные ли?» – настороженно подумала Рита, и, просмотрев несколько книг намётанным взглядом библиотекаря, поняла, что нет.
– Что вас интересует? – тёплым грудным голосом спросила женщина. Рита взглянула не неё и поняла, что ошиблась. Никакого сходства с её мамой не было. Хотя… глаза, да, глаза – в молодости, видимо, ярко-голубые, а сейчас как будто выцветшие. И такие же лучики морщинок, и глубокая вдовья складка на переносице. Да крепкая, статная фигура. Вот, пожалуй, и всё сходство. На женщине было старомодное, потёртое, но чистое, аккуратное пальто и драповый берет. На вид ей было лет шестьдесят-шестьдесят пять.
          Рита никогда не покупала книги, ведь она работала в библиотеке и могла взять почитать любую.
– Что предпочитаете, классику или современную литературу? – ласково улыбаясь, спросила женщина. И Рите почему-то захотелось что-то купить, просто чтобы сделать приятное этой улыбчивой женщине. Она выбрала небольшую книжечку Пауло Коэльо и спросила:
– Сколько стоит?
– Триста.
– Триста? – переспросила Рита
– Дорого, да? Ну, возьмите за 200, – засмущалась женщина, – это от мужа осталось, всю жизнь собирал эти книги, а я вот…
– Триста так триста, – сказала Рита, расплатилась и взяла книгу.
– Спасибо вам большое, – сказала женщина, – дай вам Бог здоровья и хорошего мужа. Рита обескуражено уставилась на женщину.
– А с чего вы взяли, что я не замужем?
– Так вот след у тебя ещё остался от обручального кольца, – женщина внезапно перешла на «ты», но это почему-то нисколько не смутило Риту, – видно, недавно с мужем-то разошлась, да и не торопишься никуда, значит, одна ты, не ждёт тебя никто.
– Ну почему же, – усмехнулась Рита, – меня ждёт кот Тришка.
– А что ж деток-то у тебя нет, милая?
– Нет, – вздохнула Рита.
– Ничего, будут, обязательно будут.
– Да от кого рожать, где они, мужики-то эти? Хоть бы одного встретить настоящего, которому и детей родить не страшно, – Риту как будто «прорвало», – пьяницы, лентяи, альфонсы.
– Ну что ты, милая, встретишь ты ещё своего суженого, и всё у тебя будет хорошо. Ты только не отчаивайся, верь, и всё будет: и дом, и муж, и детки.
          И так уверенно и убедительно говорила эта женщина, что Рита на какое-то мгновение вдруг поверила, что так оно и будет. И поверила так вдохновенно и безоговорочно, что чуть не задохнулась от нахлынувших чувств. Это была не просто вера, а какое-то яркое, почти осязаемое предощущение счастья; что-то давно забытое и в то же время такое новое, непривычное, что Рита не сдержалась и заплакала. Стыдясь этих внезапных, неожиданных слёз, она наклонилась, сделав вид, что копается в сумочке, укладывая туда книжку, а слёзы предательски катились и катились по щекам, стекая прямо в сумочку.
– Поплачь, дочка, поплачь. Плакать не стыдно, а иногда даже нужно, – как сквозь вату услышала Рита, – и, присев на ближайшую скамейку, дала волю слезам. Она, всегда такая сдержанная, привыкшая скрывать свои чувства от окружающих, сидела и беспомощно плакала перед этой совершенно чужой женщиной, которую она видела первый и, может быть, последний раз в жизни.
– Тебя как зовут-то, дочка? – спросила женщина, присаживаясь рядом с Ритой и обнимая её за плечи.
– Ри-та, – задыхаясь и всхлипывая, ответила Рита.
– А я Анна Савельевна. Вот и познакомились.
          Рита долго плакала, всхлипывая всё тише и тише и, наконец, успокоилась, вытерла живописно размазанные по лицу чёрные слёзы, вздохнула полной грудью и, поднявшись со скамейки, поблагодарила женщину:
– Спасибо Вам, Анна Савельевна.
– Да за что?
– За книжку, – улыбнулась Рита и ещё раз облегчённо вздохнула, – пойду я.
– Иди, иди с Богом, дочка, а то твой Тришка тебя заждался, – закивала Анна Савельевна и украдкой перекрестила удаляющуюся спину Риты.
          Рита не заметила, как прошла оставшийся путь до дома. В её душе воцарился удивительный покой. Она дышала полной грудью и не понимала, что с ней происходит. Всё вокруг неуловимо изменилось: прозрачный, уже пахнущий зимней свежестью воздух, будто вибрировал вокруг неё; шуршанье листьев под ногами звучало умиротворяющей музыкой; запах прихваченных морозцем бархатцев приятно щекотал ноздри. Темнело, зажглись фонари и превратили маленький сквер, через который проходила Рита, в загадочное сказочное царство. Лица людей уже не казались ей измученными и уставшими. Она улыбалась и ей улыбались в ответ. Краем глаза Рита заметила, как несколько мужчин, глядя на неё, заинтересованно оглянулись. Всё это было так ново и необычно, что она стала тихонько напевать что-то бессвязно-радостное. И ей захотелось пуститься вприпрыжку, скорее – туда, где ждал её пушистый, тёплый домосед.
          На следующий день Рита уже без колебаний сошла на знакомой остановке...
          Её, как магнитом, тянуло к этой славной женщине, проявившей такое живое, добросердечное участие, что хотелось рассказать ей обо всех своих бедах.
          Теперь Рита  каждый день виделась с Анной Савельевной, иногда даже покупала у неё какую-нибудь книгу. Они подолгу разговаривали. Анна Савельевна рассказывала о своей жизни, о дочери, внучке и сыне, живущих в далёком Мурманске, о том, как ей их не хватает. С дочерью Светланой и внучкой Дашей видятся раз в год, а с сыном Алексеем и того реже. Он старпомом служит на военном корабле. Уж который год бобылём живёт, скоро сорок, а он всё один. Жена ещё терпела, когда он уходил в плавание на 2-3 месяца, но когда однажды ожидание затянулось на 8 месяцев, подала на развод, не захотела больше ждать. Это надо особый характер иметь, чтобы быть женой моряка.
          «Интересно, – подумала Рита, – а я смогла бы столько ждать? Конечно, смогла бы, я бы смогла ждать любимого сколько угодно».
          «Человек не должен быть один, человеку нужен человек, от одиночества душа съёживается и каменеет, – горестно сетовала Анна Савельевна, – раньше дети жили с родителями, а теперь, едва оперившись, стараются вырваться на волю, подальше от родителей, их советов и опеки. А цена этой свободы – страшные ошибки и одиночество, ведь их дети тоже оставят их, своих родителей, в погоне за счастьем». Анна Савельевна рассказывала о том, как не сложилась жизнь её дочери, которая вышла замуж второпях, вопреки воле родителей, не получив их благословения, потому что они уже тогда понимали, что её жених человек пустой и ненадёжный.
          «Удивительно, – вдруг вспомнила Рита, – мои родители то же самое говорили о Сергее: мама говорила, что он эгоист, папа – что он пустышка. А как же я так долго этого не замечала? Почему, чтобы понять то, что они увидели почти сразу, мне понадобились годы?» Рита вспомнила, как на свадьбе, глядя на Сергея, лихо отплясывавшего с её подругой, мама печально сказала: «Ох, и намаешься ты с ним, Ритка!» Так и вышло – намаялась.
          Рита уже почти спокойно рассказала своей новой знакомой историю своего неудачного замужества – результата своего дочернего непослушания. Рассказывая, она как будто смотрела на свою жизнь с Сергеем со стороны – бесстрастно и отстранённо, как патологоанатом, препарирующий холодное тело, и не находила в душе никакого сожаления, кроме того, как бессмысленно были потрачены годы её жизни. А, впрочем, так ли уж всё было бессмысленно? Теперь-то она точно знала, что больше никогда не бросится в отношения так безоглядно, так легкомысленно.
– Я, Анна Савельевна, мечтала, что у меня будет один муж на всю жизнь, а вот как вышло.
– Зато теперь ты стала мудрее, стала настоящей женщиной. Теперь ты битая. А за одного битого двух небитых дают, слышала такую пословицу?
– Слышала, – усмехнулась Рита.
– Вот моя дочка больше не обижается на меня за то, что я не одобряла этого её замужества, поняла, что мы с отцом желали ей только добра. И ты, Риточка, не обижайся на своих родителей, они тоже желали тебе добра. А любовь, что ж, любили, как умели.
– Да я уже, кажется, и не обижаюсь.
– Кажется?
– Да, не обижаюсь, – после некоторого раздумья ответила Рита.
– Вот и славно. И на сестру не обижайся. Одна она у тебя осталась родная кровиночка. Страшно это – остаться на свете совсем одному.
          Возвращаясь домой, Рита думала: «Как же так получается, что мы не бережём своих родных людей и так поздно понимаем, как они нам дороги. Так поздно, что уже не можем ничего исправить? Мама, мамочка, прости меня за всё, чего я не сделала для тебя, прости мне мои детские обиды, моё непонимание, моё невнимание. Катя, как же тяжело тебе пришлось, моя маленькая сестрёнка. Всю свою молодость ты провела с мамой, а ведь тебе уже скоро тридцать, по деревенским меркам перестарок. Ничего-ничего. Что-то я ещё могу исправить, могу»…
          Однажды, сойдя на привычной остановке, Рита увидела, что ни столика с книгами, ни Анны Савельевны нет. Сердце гулко бухнуло в груди. Что могло случиться? «Да что угодно» – успокаивала она себя, но чувство тревоги нарастало. Рита не знала, что делать, и растерянно оглядывалась по сторонам. Меж тем бабушка, столик которой всегда стоял рядом со столиком Анны Савельевны, видя растерянность Риты, спросила:
– Вы Анну Савельевну ищете?
– Да.
– Так приболела она. Вот здесь она рядышком живёт, в этом доме, первый подъезд, шестая квартира.
          Поблагодарив доброжелательную старушку, Рита поспешно отправилась в тёмный подъезд с исписанными граффити стенами. Старенькую, обшарпаную дверь с номером шесть, действительно, открыла Анна Савельевна – осунувшаяся, бледная, но приветливо улыбающаяся неожиданной гостье.
– Это ты, Риточка, проходи.
– Здравствуйте, Анна Савельевна. Что случилось?
– Да ничего страшного, простудилась я, пора заканчивать эту торговлю, а то уже белые мухи скоро полетят, а я всё стою. Да и книги не больно-то кто нынче покупает. Проходи, у меня чайник горячий.
– У вас лекарства-то есть?
– Да есть какие-то, только я их не жалую, всё больше травками лечусь.
– Травки травками, а лекарства тоже нужны, – сказала Рита, – просмотрев скудную аптечку Анны Савельевы.
          В этот вечер Рита и сбегала в аптеку, и приготовила наваристый куриный бульон, и перемыла скопившуюся в раковине посуду. Все эти хлопоты ей, привыкшей о ком-то заботиться, были в радость. Рита и не заметила, как наступила ночь. Спохватившись, она поняла, что опоздала на последний троллейбус.
– Ну ладно, тут недалеко, две остановки, – засобиралась Рита.
– Да что ты, – возмутилась Анна Савельевна, – оставайся, куда ты, на ночь глядя? Тем более, ты сама говорила, что у тебя завтра выходной.         
– Нет-нет, Тришка мне этого не простит, – засмеялась Рита.
– А ты завтра забирай своего Тришку, и ко мне. Втроём-то веселее, – предложила Анна Савельевна.
– Ну что вы, неудобно, – засмущалась Рита.
– А по ночам шастать удобно? А как на лихих людей нарвёшься?
          Так и решили. На следующий день Рита, взяв кое-что из самых необходимых вещей, и без церемоний засунув упирающегося Тришку в сумку-переноску, отправилась к Анне Савельевне.
           Тришка, оказавшись в незнакомой квартире, никак не хотел выходить из сумки. Сначала он повернулся спиной, забился в угол сумки и там нарочито громко обиженно сопел, потрясённый неслыханным вероломством Риты. Затем робко высунул голову наружу и стал удивлённо озираться по сторонам.
– Будем уважать его право свободной воли, – засмеялась Анна Савельевна, – выйдет, когда захочет. Впрочем, долго ждать не пришлось. Любопытство оказалось сильнее страха.
          То ли лекарства помогли, то ли травки, то ли забота Риты, но уже через неделю Анна Савельевна была, как она сказала, живёхонька-здоровёхонька.
За эту неделю они так сильно привязались друг к другу, что обеим казалось, будто знакомы они много-много лет. Не удивительно, что у них было много общих тем для разговоров, ведь Анна Савельевна в прошлом была учительницей русского языка и литературы. В общем, сошлись два гуманитария.
          Но больше всех перемены, похоже, понравились Тришке. Ему теперь не приходилось сидеть целый день в одиночестве, ожидая хозяйку. А в Анне Савельевне внезапно пробудились доселе дремавшие гены кошатницы, и Тришка, заласканный и закормленный, снисходительно принимая её ласки, очень быстро освоился в новой обстановке.
          Рита вернула купленные у Анны Савельевны книги на их привычное место в книжном шкафу, на что та растроганно, с дрожью в голосе, проговорила, обращаясь к фотографии покойного мужа: «Ну вот, дорогой, почти все твои книги и вернулись».
          Так и стали они жить втроём. Вечерами подолгу беседовали о жизни, о литературе. Анна Савельевна показывала свои семейные альбомы, с любовью рассказывая о родных людях. И эта любовь, как губку, пропитывала сердце Риты мягким и добрым теплом, растворяла застарелое, горькое чувство одиночества.
          Приближался Новый год. Как-то незаметно вызрело в Рите и окончательно сформировалось решение – самое важное, может быть, решение – новый год она встретит с Анной Савельевной, а потом на несколько дней съездит в деревню к сестре. Убедит её в том, что не претендует на родительский дом. Объяснит, как любит её, как нужны они друг другу особенно теперь, когда остались одни-оденёшеньки на всём белом свете. Теперь Рита была уверена, что сможет найти нужные слова, и эта уверенность росла в ней с каждым днём и наполняла сердце удивительным покоем и радостью – такими давно забытыми и такими благодатными чувствами.
          То, что наполняло Риту изнутри, изменило и её внешний облик. Это заметили даже её вечно перегруженные работой коллеги. Да и трудно было не заметить то спокойствие и уверенность, которые появились в её движениях. Даже осанка стала другой – Рита расправила плечи и перестала сутулиться. Были возвращены из долгой ссылки красивые яркие вещи. Волосы уложены в модную косу «колосок», благодаря которой Рита выглядела намного моложе своих лет.
          Анна Савельевна с удовольствием наблюдала за этими метаморфозами и всячески их поощряла, даже подарила Рите изысканную кофточку из натурального вологодского кружева. «Вот и обновка на Новый год» – подумала Рита, благодарно целуя Анну Савельевну и обдумывая, какой же она купит подарок своей доброй… доброй… кому? Кем стала для неё эта недавно ещё совсем чужая женщина? Она не могла это понять – настолько разнообразные чувства переполняли её. Но самым главным, пожалуй, было чувство бесконечной благодарности…
          Новый год – странный праздник. Ждёшь его, ждёшь, и всё равно он всегда наступает внезапно – что-то всегда не доделано. Уже и бутылочка шампанского предусмотрительно вынесена на балкон охлаждаться, и подарки «секретно» припрятаны под пушистую ёлку, и салаты готовы, а всё ещё в палитру новогоднего стола вносятся какие-то последние штрихи.
          Когда Рита и Анна Савельевна собрались было сесть за празднично накрытый стол, раздался звонок в дверь. Женщины недоумённо переглянулись – они никого не приглашали.
– Я открою, – сказала Рита, – и, поправив волосы, направилась к двери. Открыв дверь, она от неожиданности отшатнулась.
– Сюрприз! – из-за огромного букета цветов показались весёлые голубые глаза, удивительно похожие на глаза Анны Савельевны. Это был высокий широкоплечий мужчина в форме морского офицера. Веселье в глазах неожиданного гостя сменилось удивлением, а затем восхищением.
– Вот уж, действительно, сюрприз, – промолвил он, закрыв за собой дверь и с интересом разглядывая Риту.
– Вы кто, новогодняя фея?
– Я Рита, а вы, наверное, Алексей?
– Так точно, – по-военному ответил гость.
– Ну, здравствуй, сынок, – тихо выйдя в прихожую, лукаво проговорила Анна Савельевна, от которой не ускользнули ни восхищённый взгляд сына, ни порозовевшие от смущения щёки Риты.
          А из комнаты уже слышались слова новогодней речи президента…