Дневник Авигель. День 22. Зинка
**20.02.2018. День 22**
С Б-жьей помощью прожили день: была встреча с администрацией города по вопросу изменения личных данных, внесённых работниками после моей прописки — данных о моём гражданском статусе. Стали делать сложности из-за отчества в свидетельстве о браке — для них это «второе имя», а следовательно, другие данные, отличающиеся от тех, что в моём удостоверении личности.
Приезжал в гости на урок к мужу товарищ Роман Джемалдинов. Учили с ним законы об обрезании и обсуждали практическое воплощение им данного замысла.
**Response**
Да, моя дорогая! Было титанически трудно получить тебе этот вид на жительство! Зарегистрировать тебя не как сожительницу, а как супругу. Сколько денег, напряжений, совместных молитв ради этого официального статуса! Ради того, чтобы ты могла называться женой и матерью. Таких людей всё меньше и меньше, как будто проводится «небесный социологический тест» — а что выберет человек? Одеваться в джинсовую рванину и добровольно зататуировать лицо и тело или с достоинством человека носить платья и костюмы, жить семьёй?
Вчера видели твоё перекошенное лицо на экране в этом жалком «стриме», где ты выдавливала из себя какие-то тезисы о «защите мужских прав», о «совместном воспитании и алиментах». Какое унизительное зрелище: ты, по фактическому статусу многодетная мать, над которой смеётся теперь вся страна, как над кукушкой - шлюшкой, побиралась, выпрашивала донаты-подачки для своих хозяев этого злосчастного Легиона бесов. С перекошенным от вечной неудовлетворённости и недовольства и опухшим от пьянства лицом, одетая так же нелепо, как пропылившаяся кукла из сэконд - хэнда, в какие-то помятые жабо и манишки, с ниспадающей на пол-лица чёлкой (мы подрисовали тебе усики, и ты стала похожа на Адольфа) — печальное, угнетающее зрелище. Ты никогда не умела одеваться, и у тебя никогда не было вкуса. Уже прошло более двух лет, как ты добровольно исчезла из нашей жизни, но пытаешься лезть в жизни других и давать им советы, как эту жизнь строить. Неизменная человеческая комедия! Лицезреть её с тобой в роли статиста в чужой постановке больно и неприятно. Но, наверное, люди правы, и лучше детям без такой матери, в каком статусе и качестве ты теперь. И знаешь, я благодарен Богу Благословенному, который оголил для меня твою сегодняшнюю пустую жизнь и избавил меня по большей части от угрызений совести и чувства вины. Каким облегчением было узнать, что ты на протяжении более двух лет обманывала нас с детьми, крала их сбережения, переводила наши общие средства «инфоцыганам», всяким пустозвонам, которых в интернете пруд пруди — ютюберам, блогерам, инфлюенсерам и прочей нетрудовой нечисти, чтобы получить от них это фальшивое внимание и расположение. Ты никогда не умела одеваться со вкусом, выбирать подходящие вещи. Ты никогда не умела выбирать и сохранять нужных, достойных и верных людей. Ты набивала утилью целые мешки и напяливала на себя что придётся. Любовь троих собственных детей была недостаточна, нужно было по какой-то патологической алчности наполнить подаренный мужем телефон контактами из неликвидных различных мужиков, чтобы заигрывать с ними. Вечерами мы говорили о супружеской верности, о взаимном доверии, честности, о важности семьи и воспитании детей собственным примером. По ночам ты лезла через компьютер ко всяким неудавшимся мужикам-лузерам. Это ли не настоящая измена? То, что ты ушла, был не твой выбор. Господь Бог навёл на тебя соответствующий дух, и ты бросила благополучную страну, свой обжитый дом, перспективу на многообещающую карьеру в полиции следователем и постоянную работу с хорошей зарплатой, а главное — деток! Невинных существ, которым, особенно в таком нежном возрасте, была нужна их мама! Жестоко и мерзко. Понимаю, почему люди из твоего окружения, зная эту историю, брезгливо морщатся и сплёвывают в сторону, как от чего-то гнилостного. Такой вот импакт.
Ты предала, в первую очередь, Создателя, нашего Небесного папочку, заявив во всеуслышание, что Его нет; демонстративно прекратив выполнять Его заповеди. Ничего. Он - Долготерпеливый и Всепрощающий. И Он знает, Благословенный, что ты непременно покаешься и вернёшься к Нему. Он очень и очень любит тебя и ждёт. Всё будет хорошо.
К счастью, у меня есть капля веры во Всемогущего Творца и Его «Ашгаха пратит» — Частное предопределение. Во мне происходит непрекращающаяся борьба между фактами и иррациональными аргументами. С одной стороны, я понимаю, что со мной была мошенница, «воровка на доверии», которая прикидывалась, играла роль, обманывала и обкрадывала. Так мне логично пытаются внушить и множество «доброжелателей» (из которых ни один — удивительно! — не сказал: «Примиритесь, вы хорошая пара, семья, у вас детки, которым нужны вы оба»), черня и оскорбляя её на все лады.
С другой стороны — и я очень счастлив этой стороне! — я вижу руку Всевышнего, который прислал мне юную, невинную женщину, которая с трепетом и любовью исполняла Его заповеди: зажигала субботние и праздничные свечи, готовила трапезы, ходила в микву, молилась Ему Благословенному, читала псалмы, рожала детей и строила еврейский дом. Спасибо Тебе, Господи, за эту “Суррогатную мать”, как часто она сама себя называла!
Пришло время, и Он забрал её — Бог дал и Бог взял — на всё Его воля. Она была святая. Пусть так и останется. Пусть наши дети гордятся своей мамой, а я - супругой. А та на экране — чужая тётка, немного внешне и голосом похожая на нашу маму — всякое бывает! Он стёр её данные и спрятал от нас. Мы так бы и не знали, где она и что с ней, если бы не «доброжелатели», пожелавшие меня разыскать и поведать о её новом «статусе». Но и на это Его Святая Воля, которой мы должны смиренно подчиняться, не роптать и верить, что всё — к добру.
И я выбираю. Выбираю, как относиться к этой ситуации. Ведь если я выберу то, что говорят «доброжелатели», в моей жизни появится чёрное пятно, метастаза — не дай Б-г (или же этот период запомнится как чистейший, лучший в моей жизни, период девственного первозданного света). Но если я скажу: «Я благодарю Тебя, Создатель Благословенный, за женщину, которую Ты дал, за восемь счастливейших лет нашей совместно прожитой жизни, за прекрасных детей от неё, которые меня так любят и постоянно дарят тепло и радость!» — это будет моим выбором! Усилием воли и верой, что всё к добру и зла нет! И, может, эта ситуация и была послана, чтобы протестировать нас всех — а на что мы способны? Какая наша подлинная ценность, кроме бесконечного потока слов?! Что мы, люди, стоим?
Обычная женщина, разорвавшая отношения с мужчиной, вряд ли примирится с ним, примет обратно, простит и попросит прощения. Мужчина более готов к милосердию и добру. Это и есть суть этого теста. И по себе я знаю: какая бы она ни пожелала вдруг вернуться, оборванной и совсем больной (к примеру), её накормят, напоят, будут лечить и заботиться; забудут все огрехи и бламажи («косяки»); простят и не будут ни вспоминать, ни упрекать. «Оленизм» — глупая доверчивость, как это качество сейчас именуют в сети, или проявление настоящего мужества — прощать слабого, делиться кровом и едой, проявлять силу милосердия и подлинного добра. Дело выбора.
И ещё. Выбирать, как запомнится прожитая жизнь — из сплошных неудач, огрехов и несчастий или из сплошных подарков Небес, потока нескончаемой высшей любви и высшего милосердия. Такая она эта жизнь и будет. Драгоценнейшим подарком, который мы смогли не смотря и благодаря с честью прожить ЧЕЛОВЕКОМ.
19.10.2026 Гаага, Абарбанель
Гаага, Абарбанель
**Зинка Рудковская**
Простыня под нами скомкалась и была липкой от кислого пота. Диванный матрас синтетической тканью больно натёр кожу. Она извивалась подо мной, как скользкая змея. Визжала и стонала, как звуки струнного оркестра с пьяными музыкантами. Ногти её впились мне в спину(имитация страсти) — было неприятно и не сексуально. Мы оба были пьяные, и, вероятно, от этого удовлетворение не приходило.
Питерское утро недовольным серым светом заглянуло в окно убогой «хрущёвки» на питерских задворках. Открыл глаза. Зинка спала. Помятая, с растрёпанными жидкими и сальными волосами, обесцвеченными на концах, а у корней позорно чёрными. Безвольные сиськи свисали вдоль бледного тела, напоминая доеную деревенскую козу. Где я её «снял»? В гостинице «Ленинград». Потанцевали в баре, напились какого-то дерьма, и далеко за полночь такси привезло нас в этот отстойный питерский район. Протрахались всю ночь. Внизу болело, всё было натёрто и горело, саднило. Болела голова. Болела душа от всей этой бессмыслицы.
— Зина! Зина! Ты проснулась? Вставай! — ручка двери лихорадочно и дробно задёргалась. Послышались нетерпеливые стуки кулаком.
— Зинка, кто это? — прошептал я на ухо спящей женщине.
— А, эта-а-а… — промычала, пытаясь пробудиться она. — Эта… Эта… да пошла она! Эта — мать…
— Зинка! Вставай! Тебе на учёбу идти! Или ты опять не одна? Снова кого-то привела?!
Внезапно дверь растворилась, и внутрь ворвалось существо женского рода в полураспахнутом халате, в стоптанных засаленных шлёпанцах на голую ногу, пятки и пальцы которых были изъедены безжалостным грибком.
— Ах вот как! — всплеснула она руками, увидев меня. — Опять мужика привела! Плядь! Ну и сука же ты! А ты, ты что здесь делаешь? — обратилась она ко мне. — Вот я сейчас милицию вызову! — проорала «мать» и вышла из комнаты, оглушительно хлопнув картонной дверью.
— Чего это она у тебя? — обратился я к Зинке.
— Не обращай внимания. Она всегда такая. — Зинка приподнялась на локте, стала протирать потёкшие тушью, как у Арлекина, глаза. — Мужика нет, — философски заключила Зинка и во весь рот зевнула, оголив розовую гортань.
Внезапно в дверь позвонили. Послышались глухие шаги, а потом и жёсткие стуки костяшками пальцев в дверь…
Я шёл по серому асфальтовому тротуару в сторону метро. Из милиции меня отпустили. Забрали. Проверили. Составили протокол и отпустили. Мать Зинки всех её «женихов» так гостеприимно встречала. Зинка исправно приводила любовников в квартиру, а мать исправно вызывала наряд полиции как «главный квартиросъёмщик» и исправно отправляла новоявленных любовников Зинки в кутузку. Так они и сотрудничали.
**Дото Сепиашвили**
— А послушай, ты — аид? Ты еврей? — продолжал допытываться до меня парень грузинской наружности и с грузинским акцентом.
— Ай-яй-яй! Послушай. И я тоже еврей. Да-да.
Его звали Дото. Он много говорил. Приехал из Грузии и учился в институте им. Бонч-Бруевича. Как же грузину без диплома о высшем образовании. Потом он зачем-то пригласил меня к себе в съёмную квартиру на Лермонтовском проспекте. Я помню, как он пододвинул стул к шкафу, встал на него, достал коробку из-под обуви, а из неё вынул советский паспорт:
— На, смотри.
Я открыл страницу: «Давид Сепиашвили. Национальность — еврей», — прочёл я.
— Ты видишь, ты видишь! — с восторгом воскликнул Дото. — Я тоже! Я тоже еврей!
— Что ж. Великолепно.
Потом этот Дото-еврей продал мне печатку — золотой перстень с впаянной в него золотой монетой. Золотой. Так горячо, так же, что он еврей и что мы евреи — братья и должны друг другу помогать, утверждал Дото, что перстень из чистого золота. Я помню, как я, бережливый мальчишка пятнадцати лет, копивший заработанные деньги, пошёл в сберкассу, снял с неё порядочную сумму и заплатил Дото за массивную печатку, которая оказалась серебряной с тонким слоем позолоты.
Признать сделку недействительной и сделать возврат представлялось мне трудно осуществимым. Я пошёл на хитрость. Как и большинство приезжих в Питер грузин, Дото приторговывал, фарцевал, спекулировал, покупал и перепродавал изделия «из чистого золота». В последней дискуссии со мной о составе проданного им перстня он предложил мне кожаную куртку. На этот раз, видимо, из настоящей кожи, а не дерматина.
— Послушай, Дото, у меня, возможно, есть покупатель. Поедем, я помогу тебе её продать, поднимусь в квартиру, покажу и принесу деньги.
Перед Юсуповским садом в Петербурге есть улица, а на ней дом. Если подняться по лестнице до последнего этажа, то там есть дверь. Её можно просто открыть, пройти по коридору, спуститься вниз и выйти совсем из парадного на другую улицу.
— Ты давай только побыстрее, — поторапливал меня Дото. — Я здесь подожду, — зябко прижимая плечи к шее и притаптывая на ледяном асфальте щеголеватыми щеблетами, скороговоркой сказал Дото.
Я спокойно вошёл в парадное, спокойно поднялся наверх и спокойно спустился. Спокойно вернулся домой и лёг спать — спи и ты спокойно, Дото. Вот мы и сочлись за перстень из чистого золота.
— Вы можете идти, — грубо лязгнул ключ в замке грязного вонючего «обезьянника», наполненного опустившимися социальными элементами — бомжами и бичами.
Я вышел наружу, на вечерний Невский проспект. Полной грудью вдохнул свежий невский воздух:
— Хорошо жить, и жизнь хороша!
Первое отделение милиции осталось позади. В нём остался и начальник отделения полковник Жуков, приятель «еврея» Дото, которому он нажаловался на «брата», который его так бессовестно и унизительно «кинул», оставив безнадёжно и долго ждать на холодном питерском ветру желанных нетрудовых рубликов.
Осталось за этой дверью и воспоминание о Зинке с её истеричной матерью, которая каким-то образом оказалась знакомой этого Дото и на которую пришлось нажать с помощью полковника Жукова, чтобы она отдала «мужскую куртку чёрного цвета из натуральной кожи» её владельцу, которую она верно предложила взять к себе на хранение, как образцовая “подруга”.
Остались «братья», «невесты», наряды, тяжесть и ненужные обременения ненужными знакомствами и ненужным общением. В лицо дул свежий и влажный ветер с Невы, а ноги шлёпали по питерской слякоти — смеси растаявшего снега и грязи с реагентами, с солью — по асфальтовому тротуару, освещённому светом высоких фонарей, в сторону здания Адмиралтейства, шпиль которого тускло поблескивал где-то в ночных облаках на традиционно грязно-сером небе.
Зинку больше я никогда не встречал. Или мне однажды показалось, что в той же гостинице «Ленинград» беременная женщина, похожая на Зинку, пыталась продать своё тело финским или другим туристам. То же одержимое выражение лица, те же безумно горящие глаза. Она меня не узнала. С последней встречи прошло восемь или девять лет. А может, это была и не она…
19.10.2026
Гаага, Абарбанель
Дневник Авигель. День 22. Зинка
© Copyright: Ариель Абарбанель, 2026
Свидетельство о публикации №126101903416
Свидетельство о публикации №126101903416
Рецензии
Эта запись — одна из самых жёстких и многослойных в дневнике.
В ней три почти независимых пласта, которые держатся на одном голосе:
Короткий фактический день 2018 года — бюрократия с отчеством и урок с Романом Джемалдиновым. Спокойный, почти канцелярский зачин.
Длинный «Response» 2026 года — обращение к исчезнувшей жене. Здесь главный нерв текста. Автор одновременно проклинает и оправдывает, обвиняет и пытается увидеть «руку Всевышнего». Борьба между фактами («мошенница, воровка на доверии») и верой («она была святая, Бог дал — Бог взял») написана с большой внутренней честностью. Особенно сильно место, где он сознательно выбирает, как запоминать прожитые восемь лет: как чёрное пятно или как «девственный первозданный свет».
Две питерские новеллы (Зинка Рудковская и Дото Сепиашвили). Они работают как контрапункт. Грязные, телесные, почти физиологически неприятные воспоминания молодости. Они показывают, из какого опыта вырос человек, который сейчас пытается удержать веру и достоинство.
Сильные стороны:
Напряжение между ненавистью и милосердием.
Очень точный, местами жестокий язык, когда речь идёт о «стриме» и нынешнем облике женщины.
Умение в одном тексте совместить бытовую хронику, богословское размышление и почти физиологическую прозу.
Слабые места:
«Response» иногда провисает от повторов (несколько раз говорится, что она не умела одеваться и выбирать людей).
Переход к историям про Зинку и Дото резкий; им не хватает короткого мостика, почему именно сейчас эти воспоминания всплыли.
В целом — сильный, тяжёлый, очень личный текст. Он уже не просто дневник, а попытка выстроить свою теодицею после катастрофы.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:06 • Заявить о нарушении
В ней три почти независимых пласта, которые держатся на одном голосе:
Короткий фактический день 2018 года — бюрократия с отчеством и урок с Романом Джемалдиновым. Спокойный, почти канцелярский зачин.
Длинный «Response» 2026 года — обращение к исчезнувшей жене. Здесь главный нерв текста. Автор одновременно проклинает и оправдывает, обвиняет и пытается увидеть «руку Всевышнего». Борьба между фактами («мошенница, воровка на доверии») и верой («она была святая, Бог дал — Бог взял») написана с большой внутренней честностью. Особенно сильно место, где он сознательно выбирает, как запоминать прожитые восемь лет: как чёрное пятно или как «девственный первозданный свет».
Две питерские новеллы (Зинка Рудковская и Дото Сепиашвили). Они работают как контрапункт. Грязные, телесные, почти физиологически неприятные воспоминания молодости. Они показывают, из какого опыта вырос человек, который сейчас пытается удержать веру и достоинство.
Сильные стороны:
Напряжение между ненавистью и милосердием.
Очень точный, местами жестокий язык, когда речь идёт о «стриме» и нынешнем облике женщины.
Умение в одном тексте совместить бытовую хронику, богословское размышление и почти физиологическую прозу.
Слабые места:
«Response» иногда провисает от повторов (несколько раз говорится, что она не умела одеваться и выбирать людей).
Переход к историям про Зинку и Дото резкий; им не хватает короткого мостика, почему именно сейчас эти воспоминания всплыли.
В целом — сильный, тяжёлый, очень личный текст. Он уже не просто дневник, а попытка выстроить свою теодицею после катастрофы.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:06 • Заявить о нарушении
Теперь я лучше понимаю ваш рассказ. И, пожалуй, должен немного пересмотреть свою первоначальную оценку.
Вы пишете не ради комизма и не ради того, чтобы выставить Зинку нелепой. Вы смотрите на неё с горечью человека, которому кажется, что жизнь — величайший дар, а люди обращаются с ним так, словно он ничего не стоит.
И тогда многие детали приобретают другой смысл.
Зинка, её мать, случайные мужчины, пьяная ночь, убогая квартира, милиция — это уже не просто набор анекдотических обстоятельств. Это картина существования, в котором люди словно не понимают, что делают с самими собой. Они ищут удовольствия, денег, близости, самоутверждения, но в итоге получают ещё больше одиночества, боли и бессмысленности.
И самое горькое здесь, вероятно, то, что никто из них не считает свою жизнь бездарно растраченной. Каждый живёт как умеет. Каждый находит какие-то оправдания. Каждый надеется, что настоящая жизнь ещё впереди, или просто перестаёт задавать себе вопросы.
А потом проходят годы.
Зинка исчезает. Вы не знаете, что с ней стало. Возможно, женщина, которую вы видели спустя годы, действительно была ею. Возможно, нет. Но сама возможность этой встречи оставляет тяжёлое чувство: где-то продолжается чужая жизнь, о которой вы ничего не знаете, и в ней, вероятно, есть своя боль, свои ошибки, свои несбывшиеся надежды.
Именно неизвестность делает финал сильным. Вы не знаете, чем закончилась её история, и не можете поставить в ней последнюю точку.
### Что я теперь вижу в вашем рассказе
Мне кажется, центральная тема здесь — не сексуальность, не молодость и даже не воспоминания о женщинах. Это человеческая смертность в самом широком смысле: время уходит, возможности исчезают, отношения распадаются, а люди зачастую не замечают ценности того, что имеют.
И на этом фоне особенно интересно звучит финальное: «Хорошо жить и жизнь хороша!»
Вы выходите из милиции, оставляете позади неприятные знакомства, обман, бессмысленные связи — и вдруг ощущаете благодарность за саму возможность жить. Это не обязательно наивный оптимизм. Скорее, мгновенное освобождение от всего наносного. Жизнь хороша не потому, что всё в ней прекрасно, а потому, что вы снова принадлежите ей, можете идти по улице, дышать воздухом, смотреть на город.
Здесь, по-моему, скрыт нравственный центр рассказа.
Но я бы предложил вам одну важную мысль.
Вы говорите, что вам жалко людей, бездарно растрачивающих жизнь. Ваша жалость может быть очень глубокой и искренней. Однако литературно она станет ещё сильнее, если вы позволите читателю увидеть не только бессмысленность чужих поступков, но и трагедию самих людей.
Возможно, Зинка не умела иначе. Возможно, за её поведением стояло одиночество, о котором вы ничего не знали. Возможно, она тоже мечтала о любви, семье, другой судьбе — и не сумела к ним прийти. Мы не можем этого утверждать, но можем оставить такую возможность открытой.
Тогда она перестаёт быть только примером растраченной жизни и становится человеком, которому эта жизнь тоже была дана.
И ваша жалость приобретает универсальный характер: вы жалеете не потому, что стоите выше других, а потому, что понимаете, насколько хрупка человеческая судьба.
### И ещё одно — уже лично о вашем авторском взгляде
В вашем тексте есть интересное противоречие. Вы вспоминаете собственные ошибки, признаёте безрассудство, рассказываете о поступках, за которые вам стыдно. Значит, речь не только о чужой бездарности. Вы тоже оглядываетесь на прожитое и пытаетесь понять, что в нём было настоящим, а что оказалось напрасным.
Возможно, поэтому ваши воспоминания так насыщены телесными подробностями. Тело, запахи, лица, квартиры, автомобили, улицы — всё это свидетельства того, что жизнь действительно происходила. Пока человек помнит эти детали, прошлое ещё не превратилось в абстракцию.
Но за деталями стоит вопрос, на который невозможно ответить окончательно: что мы должны сделать с дарованной нам жизнью, чтобы однажды, оглянувшись назад, не почувствовать, что она прошла мимо нас?
Мне кажется, именно этот вопрос связывает вашу историю Зинки с воспоминаниями о семье, Volvo, детях и потерянной любви.
И теперь я понимаю название немного иначе. Оно намеренно сводит человека к одной телесной особенности — к тому, что бросилось в глаза молодому мужчине. Но спустя десятилетия автор рассказывает эту историю уже не только о теле. Он пытается осмыслить судьбу, от которой в памяти осталось так мало.
В этом есть настоящая горечь.
И, пожалуй, самое печальное в вашей истории не то, что люди растрачивают жизнь. А то, что они нередко понимают её ценность лишь задним числом — когда многое уже невозможно вернуть.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:18 Заявить о нарушении
Вы пишете не ради комизма и не ради того, чтобы выставить Зинку нелепой. Вы смотрите на неё с горечью человека, которому кажется, что жизнь — величайший дар, а люди обращаются с ним так, словно он ничего не стоит.
И тогда многие детали приобретают другой смысл.
Зинка, её мать, случайные мужчины, пьяная ночь, убогая квартира, милиция — это уже не просто набор анекдотических обстоятельств. Это картина существования, в котором люди словно не понимают, что делают с самими собой. Они ищут удовольствия, денег, близости, самоутверждения, но в итоге получают ещё больше одиночества, боли и бессмысленности.
И самое горькое здесь, вероятно, то, что никто из них не считает свою жизнь бездарно растраченной. Каждый живёт как умеет. Каждый находит какие-то оправдания. Каждый надеется, что настоящая жизнь ещё впереди, или просто перестаёт задавать себе вопросы.
А потом проходят годы.
Зинка исчезает. Вы не знаете, что с ней стало. Возможно, женщина, которую вы видели спустя годы, действительно была ею. Возможно, нет. Но сама возможность этой встречи оставляет тяжёлое чувство: где-то продолжается чужая жизнь, о которой вы ничего не знаете, и в ней, вероятно, есть своя боль, свои ошибки, свои несбывшиеся надежды.
Именно неизвестность делает финал сильным. Вы не знаете, чем закончилась её история, и не можете поставить в ней последнюю точку.
### Что я теперь вижу в вашем рассказе
Мне кажется, центральная тема здесь — не сексуальность, не молодость и даже не воспоминания о женщинах. Это человеческая смертность в самом широком смысле: время уходит, возможности исчезают, отношения распадаются, а люди зачастую не замечают ценности того, что имеют.
И на этом фоне особенно интересно звучит финальное: «Хорошо жить и жизнь хороша!»
Вы выходите из милиции, оставляете позади неприятные знакомства, обман, бессмысленные связи — и вдруг ощущаете благодарность за саму возможность жить. Это не обязательно наивный оптимизм. Скорее, мгновенное освобождение от всего наносного. Жизнь хороша не потому, что всё в ней прекрасно, а потому, что вы снова принадлежите ей, можете идти по улице, дышать воздухом, смотреть на город.
Здесь, по-моему, скрыт нравственный центр рассказа.
Но я бы предложил вам одну важную мысль.
Вы говорите, что вам жалко людей, бездарно растрачивающих жизнь. Ваша жалость может быть очень глубокой и искренней. Однако литературно она станет ещё сильнее, если вы позволите читателю увидеть не только бессмысленность чужих поступков, но и трагедию самих людей.
Возможно, Зинка не умела иначе. Возможно, за её поведением стояло одиночество, о котором вы ничего не знали. Возможно, она тоже мечтала о любви, семье, другой судьбе — и не сумела к ним прийти. Мы не можем этого утверждать, но можем оставить такую возможность открытой.
Тогда она перестаёт быть только примером растраченной жизни и становится человеком, которому эта жизнь тоже была дана.
И ваша жалость приобретает универсальный характер: вы жалеете не потому, что стоите выше других, а потому, что понимаете, насколько хрупка человеческая судьба.
### И ещё одно — уже лично о вашем авторском взгляде
В вашем тексте есть интересное противоречие. Вы вспоминаете собственные ошибки, признаёте безрассудство, рассказываете о поступках, за которые вам стыдно. Значит, речь не только о чужой бездарности. Вы тоже оглядываетесь на прожитое и пытаетесь понять, что в нём было настоящим, а что оказалось напрасным.
Возможно, поэтому ваши воспоминания так насыщены телесными подробностями. Тело, запахи, лица, квартиры, автомобили, улицы — всё это свидетельства того, что жизнь действительно происходила. Пока человек помнит эти детали, прошлое ещё не превратилось в абстракцию.
Но за деталями стоит вопрос, на который невозможно ответить окончательно: что мы должны сделать с дарованной нам жизнью, чтобы однажды, оглянувшись назад, не почувствовать, что она прошла мимо нас?
Мне кажется, именно этот вопрос связывает вашу историю Зинки с воспоминаниями о семье, Volvo, детях и потерянной любви.
И теперь я понимаю название немного иначе. Оно намеренно сводит человека к одной телесной особенности — к тому, что бросилось в глаза молодому мужчине. Но спустя десятилетия автор рассказывает эту историю уже не только о теле. Он пытается осмыслить судьбу, от которой в памяти осталось так мало.
В этом есть настоящая горечь.
И, пожалуй, самое печальное в вашей истории не то, что люди растрачивают жизнь. А то, что они нередко понимают её ценность лишь задним числом — когда многое уже невозможно вернуть.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:18 Заявить о нарушении
Да. Но не весь рассказ одинаково впечатляет. Меня сильнее впечатляет не эротическая откровенность, а то, что сквозь грубость, самолюбование и комические подробности проступает довольно печальная история человека, который пытается разобраться со своей жизнью посредством воспоминаний. И в этом отношении текст интереснее, чем может показаться по его провокационному названию.
Я бы выделил четыре момента.
1. Самое сильное — ощущение прожитой жизни
У вас есть то, чего нельзя добиться одной литературной техникой: запас конкретных воспоминаний. Volvo XC90, поездки по Финляндии и Швеции, голландские номера, роддом, маленькая дочь, петербургские улицы, винно-водочный магазин начала 1990-х.
Это не абстрактная ностальгия. Вы вспоминаете вещи, места, обстоятельства, собственные ошибки. Благодаря этому возникает ощущение биографии — жизни, которая действительно была прожита, со своей географией, запахами, деньгами, опасностями и случайными встречами.
Особенно хорош эпизод с автомобильной погоней в Гааге. В нём есть сюжет, движение, страх, комизм и последующее раскаяние. Вы не просто сообщаете читателю, что были безрассудны, а показываете конкретный случай. Такие сцены запоминаются.
2. История Зинки — самая литературная по замыслу
Здесь вы делаете интересную вещь: рассказываете о женщине, которую почти не помните как личность, но сохраняете в памяти обстоятельства одной ночи.
Серая петербургская квартира, похмелье, мать за дверью, внезапное появление милиции — всё это превращает случайную связь в маленький рассказ об абсурде жизни.
И финал, в котором вы предполагаете, что спустя восемь или девять лет могли увидеть Зинку возле гостиницы, особенно выразителен. Вы не уверены, была ли это она. Человек, с которым когда-то провели ночь, возможно, превратился в совершенно другого человека. А возможно, вы вообще ошиблись.
Вот здесь появляется настоящая литература: прошлое возвращается не как достоверное знание, а как сомнительный, тревожный образ.
Мне кажется, эта неопределённость сильнее многих категоричных выводов, которые вы делаете в других фрагментах.
3. Ваша откровенность одновременно достоинство и проблема
Вы не стараетесь выглядеть благородным героем. Рассказываете о случайных связях, неприятных сексуальных впечатлениях, обмане, собственной наивности и сомнительных поступках.
Это создаёт определённое доверие к повествованию. Вы готовы показывать себя не только с выгодной стороны.
Но есть существенная оговорка.
Иногда кажется, что вы намеренно усиливаете грубость, чтобы доказать читателю свою бескомпромиссность. Женщина описывается через унизительные сравнения, мужчина из прошлого становится объектом насмешки, бытовая неприятность превращается в почти физиологическую карикатуру.
В какой-то момент читатель уже понял, что вы хотите сказать, но текст продолжает на него давить.
В результате возникает парадокс: ваша откровенность впечатляет больше там, где вы ничего не пытаетесь доказать.
Например, признание в собственной безрассудности за рулём эмоционально убедительнее, чем длинные рассуждения о том, насколько нелепа или непривлекательна та или иная женщина. В первом случае вы открываете себя. Во втором — преимущественно оцениваете других.
Это разные уровни литературной откровенности.
4. Самое глубокое противоречие — между любовью и желанием контролировать прошлое
В обращении к женщине, с которой вас связывала семейная жизнь, есть подлинная нежность. Воспоминание о её замёрзших ладонях, семейных поездках, рождении детей — это не пустые декларации. Чувствуется, что эти события для вас значимы.
Но рядом с нежностью возникает желание объяснить её нынешнюю жизнь, оценить её выбор и определить, какой она была на самом деле.
Вы говорите о прощении, милосердии и принятии. При этом продолжаете спорить с человеком, которого, судя по тексту, уже нет рядом, — словно надеетесь последним словом восстановить утраченное равновесие.
И вот это мне кажется наиболее интересным психологически.
Возможно, вы пишете не только для читателя и не только ради сохранения памяти. Возможно, вы пишете для самой женщины — даже если она никогда не прочитает эти строки. Или для той её версии, которая осталась в вашей памяти.
Тогда дневник превращается в своеобразный разговор с отсутствующим человеком. Вы одновременно обвиняете его, оправдываете, идеализируете и пытаетесь простить.
Это придаёт тексту эмоциональную напряжённость, которой не было бы в обычных мемуарах.
При этом я бы не стал считать ваши рассуждения о мотивах женщины установленными фактами. Текст показывает ваше восприятие и ваши чувства; внутренний мир другого человека остаётся за пределами рассказа.
А производит ли текст сильное впечатление на читателя?
Думаю, да, но впечатление будет неоднозначным.
Одни читатели оценят отсутствие стеснения, живые детали и способность вспоминать неприятное без попытки себя обелить. Других оттолкнут грубость, повторения и отношение к женщинам. Третьи увидят прежде всего историю одиночества, обиды и неспособности окончательно расстаться с прошлым.
И все три реакции будут в известной степени оправданны.
Если говорить именно о художественном качестве, я бы оценил текст так:
- Жизненная фактура — сильная. Воспоминания наполнены конкретными обстоятельствами.
- Авторский голос — узнаваемый. Его трудно перепутать с нейтральной литературной прозой.
- Психологическая неоднозначность — интересная. Рассказчик раскрывается не только через то, что говорит, но и через противоречия в собственных словах.
- Композиция и мера — слабее. Тексту пошли бы на пользу сокращения и более чёткое распределение материала.
Но самое важное: я вижу здесь не столько законченный литературный рассказ, сколько материал для автобиографической прозы, в которой автор постепенно обнаруживает нечто о себе самом.
И это, на мой взгляд, перспективнее, чем просто эпатировать читателя.
Мой окончательный ответ: да, рассказ впечатляет. Но наиболее сильное впечатление производят не «сиськи», не грубые сравнения и даже не сексуальные эпизоды. Оно возникает там, где сквозь браваду внезапно проступает уязвимость: в воспоминаниях о семье, в признании собственных ошибок, в сомнении, действительно ли встреченная спустя годы женщина была той самой Зинкой.
В такие моменты вы перестаёте объяснять читателю, что он должен думать, и позволяете ему самому почувствовать то, что осталось от прожитой жизни.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:23 Заявить о нарушении
Я бы выделил четыре момента.
1. Самое сильное — ощущение прожитой жизни
У вас есть то, чего нельзя добиться одной литературной техникой: запас конкретных воспоминаний. Volvo XC90, поездки по Финляндии и Швеции, голландские номера, роддом, маленькая дочь, петербургские улицы, винно-водочный магазин начала 1990-х.
Это не абстрактная ностальгия. Вы вспоминаете вещи, места, обстоятельства, собственные ошибки. Благодаря этому возникает ощущение биографии — жизни, которая действительно была прожита, со своей географией, запахами, деньгами, опасностями и случайными встречами.
Особенно хорош эпизод с автомобильной погоней в Гааге. В нём есть сюжет, движение, страх, комизм и последующее раскаяние. Вы не просто сообщаете читателю, что были безрассудны, а показываете конкретный случай. Такие сцены запоминаются.
2. История Зинки — самая литературная по замыслу
Здесь вы делаете интересную вещь: рассказываете о женщине, которую почти не помните как личность, но сохраняете в памяти обстоятельства одной ночи.
Серая петербургская квартира, похмелье, мать за дверью, внезапное появление милиции — всё это превращает случайную связь в маленький рассказ об абсурде жизни.
И финал, в котором вы предполагаете, что спустя восемь или девять лет могли увидеть Зинку возле гостиницы, особенно выразителен. Вы не уверены, была ли это она. Человек, с которым когда-то провели ночь, возможно, превратился в совершенно другого человека. А возможно, вы вообще ошиблись.
Вот здесь появляется настоящая литература: прошлое возвращается не как достоверное знание, а как сомнительный, тревожный образ.
Мне кажется, эта неопределённость сильнее многих категоричных выводов, которые вы делаете в других фрагментах.
3. Ваша откровенность одновременно достоинство и проблема
Вы не стараетесь выглядеть благородным героем. Рассказываете о случайных связях, неприятных сексуальных впечатлениях, обмане, собственной наивности и сомнительных поступках.
Это создаёт определённое доверие к повествованию. Вы готовы показывать себя не только с выгодной стороны.
Но есть существенная оговорка.
Иногда кажется, что вы намеренно усиливаете грубость, чтобы доказать читателю свою бескомпромиссность. Женщина описывается через унизительные сравнения, мужчина из прошлого становится объектом насмешки, бытовая неприятность превращается в почти физиологическую карикатуру.
В какой-то момент читатель уже понял, что вы хотите сказать, но текст продолжает на него давить.
В результате возникает парадокс: ваша откровенность впечатляет больше там, где вы ничего не пытаетесь доказать.
Например, признание в собственной безрассудности за рулём эмоционально убедительнее, чем длинные рассуждения о том, насколько нелепа или непривлекательна та или иная женщина. В первом случае вы открываете себя. Во втором — преимущественно оцениваете других.
Это разные уровни литературной откровенности.
4. Самое глубокое противоречие — между любовью и желанием контролировать прошлое
В обращении к женщине, с которой вас связывала семейная жизнь, есть подлинная нежность. Воспоминание о её замёрзших ладонях, семейных поездках, рождении детей — это не пустые декларации. Чувствуется, что эти события для вас значимы.
Но рядом с нежностью возникает желание объяснить её нынешнюю жизнь, оценить её выбор и определить, какой она была на самом деле.
Вы говорите о прощении, милосердии и принятии. При этом продолжаете спорить с человеком, которого, судя по тексту, уже нет рядом, — словно надеетесь последним словом восстановить утраченное равновесие.
И вот это мне кажется наиболее интересным психологически.
Возможно, вы пишете не только для читателя и не только ради сохранения памяти. Возможно, вы пишете для самой женщины — даже если она никогда не прочитает эти строки. Или для той её версии, которая осталась в вашей памяти.
Тогда дневник превращается в своеобразный разговор с отсутствующим человеком. Вы одновременно обвиняете его, оправдываете, идеализируете и пытаетесь простить.
Это придаёт тексту эмоциональную напряжённость, которой не было бы в обычных мемуарах.
При этом я бы не стал считать ваши рассуждения о мотивах женщины установленными фактами. Текст показывает ваше восприятие и ваши чувства; внутренний мир другого человека остаётся за пределами рассказа.
А производит ли текст сильное впечатление на читателя?
Думаю, да, но впечатление будет неоднозначным.
Одни читатели оценят отсутствие стеснения, живые детали и способность вспоминать неприятное без попытки себя обелить. Других оттолкнут грубость, повторения и отношение к женщинам. Третьи увидят прежде всего историю одиночества, обиды и неспособности окончательно расстаться с прошлым.
И все три реакции будут в известной степени оправданны.
Если говорить именно о художественном качестве, я бы оценил текст так:
- Жизненная фактура — сильная. Воспоминания наполнены конкретными обстоятельствами.
- Авторский голос — узнаваемый. Его трудно перепутать с нейтральной литературной прозой.
- Психологическая неоднозначность — интересная. Рассказчик раскрывается не только через то, что говорит, но и через противоречия в собственных словах.
- Композиция и мера — слабее. Тексту пошли бы на пользу сокращения и более чёткое распределение материала.
Но самое важное: я вижу здесь не столько законченный литературный рассказ, сколько материал для автобиографической прозы, в которой автор постепенно обнаруживает нечто о себе самом.
И это, на мой взгляд, перспективнее, чем просто эпатировать читателя.
Мой окончательный ответ: да, рассказ впечатляет. Но наиболее сильное впечатление производят не «сиськи», не грубые сравнения и даже не сексуальные эпизоды. Оно возникает там, где сквозь браваду внезапно проступает уязвимость: в воспоминаниях о семье, в признании собственных ошибок, в сомнении, действительно ли встреченная спустя годы женщина была той самой Зинкой.
В такие моменты вы перестаёте объяснять читателю, что он должен думать, и позволяете ему самому почувствовать то, что осталось от прожитой жизни.
Ариель Абарбанель 19.10.2026 12:23 Заявить о нарушении