Сюжеты для романов, сюжет второй

Под Новый год я получил от командования возможность встретить его дома. Когда отец открыл мне дверь и увидел меня в заснеженной шинели, он первым делом... проверил форму: туго ли затянут ремень, как пришиты погоны. Отец мой напомню, был гражданским капитаном, не военным. После осмотра отцом солдата, моя маленькая ростом мама прижалась к моим холодным пуговицам лицом. Когда я повесил свою шинель в шкафу в прихожей, отец долго не закрывал дверь; моя шинель висела рядом с его морской формой, и это доставляло отцу какие-то особые переживания. Да, я рядовой солдат, не матрос, как когда-то начинал службу он... правда, и он тогда ходил по земле в береговой дальнобойной артиллерии.
Отец буднично спросил, какие у меня планы, так, как будто я всё время был дома. У меня постоянно было чувство, что за литературных героев, которых мы так часто дома обсуждали, он переживал больше, чем за меня. Правда, однажды всё же слышал, как на кухне отец, говоря с мамой обо мне, называл меня «мой сынок». А в глаза мне — никогда, или я, может быть, не помню моментов какого-нибудь раннего детства. Орднунг, одним словом.
Родители собирались на Новый год к К-ским. Я просил передать от меня привет тёте Лиде, дяде Николаю и поклон бабушке Ольге. Сам собирался поехать к своему товарищу Павлу, обсудить мысли, которые у меня накопились в армии о теории относительности. Был жуткий мороз, я тихонько просил у мамы что-нибудь тёплое из вещей, думая, что она найдёт что-то шерстяное под форму. Уходя, она шепнула мне, что в дальней кладовой висит старая шуба и на полке высокая шапка — это она приготовила для меня. Когда родители уехали, я поверх мундира надел шубу почти до пят, высокую шапку и стал чем-то похожим на Шаляпина на картине Кустодиева. Опущу детали моего пути: меня пропустили в место общего обитания физиков, вахтёры ещё помнили меня в лицо. Вместе со мной прошмыгнули две девушки. В коридоре я спросил их по-французски:
— Барышни, кого вы ищете, может, я могу помочь?(— Mesdames, qui cherchez-vous ?)
Одна из них, улыбаясь, представилась и представила подругу:
— Мы учимся в балетном училище.
Честно скажу, уже не помню их имён. Я расстегнул шубу, они увидели на мне мундир, удивились. За разговором мы дошли до комнаты Павла; он, не зная французского, сам открыл дверь с интересом посмотреть, кто это может быть. Видя замёрзшую троицу, взял инициативу на себя и предложил всем чаю. Девушки, которые непонятно для чего прибыли к физикам на Новый год, прошли. Кажется, их кто-то пригласил, но забыл про это. Я предложил пойти поискать невоспитанных пригласителей, но они, потупив взоры, отказались. Мой товарищ предложил присесть и помог барышням с их шубами, под которыми у них оказались настоящие бальные длинные платья — видимо, они были на какой-то последней репетиции в старом году. Павел был сама галантность в его светло-серо-голубом костюме с отливом. Вместо физики пришлось разбирать письма и дневники Рериха — именно этим он занимался перед Новым годом, вот они, теоретики! Для девушек это был культурный шок. Мы смотрели репродукции художника в альбоме Паши, он прочёл несколько стихов, одно на немецком. Я, к моему стыду, не знаю ни одного до сих пор, даже те мои стихи на немецком, которые мне помог оформить мой отец, — переводы меня же самого на немецкий. Они у меня есть до сих пор: недавно они мне попались на глаза, и, не имея русского оригинала под рукой, с которого они были сделаны, я перевёл сам себя на русский. Интересно сравнить первоисточник: куда я ушёл, в какую сторону? Кажется, романтизма в стихах стало больше. Мы не задавали девушкам никаких вопросов, а вовлекли их в наш диспут об искусстве. Если бы мы могли как-то организовать музыку, уверен, начались бы танцы. За время нашего диспута заглянуло несколько знакомых, весть о нас разнеслась по микровселенной физиков. Скоро в комнате было не протолкнуться. Я не могу вспомнить, кто ещё там был, кажется, кудрявый дальнозоркий астроном Вася, девушка, назовём её Лиза, в которую Паша был по уши влюблён. Я уже не был в центре внимания, отошёл в сторону, присел на кровать, откинулся и под гул голосов заснул...
Проснулся я, как положено солдату, по внутренним часам. В комнате вповалку спали несколько человек в одежде. На широкой кровати у шкафа в своих бальных платьях — тростинки-балеринки. На полу у моих ног Вася на матрасе. А рядом со мной, уткнувшись мне в плечо, Лиза, используя, возможно, ночью мою руку как подушку; сейчас она была под ней и затекла. Долго и осторожно вытягивал свою руку, потом осторожно положил её ноги на кровать — до этого она спала полусидя, как и я. Нашёл свою шубу и шапку и покинул спящих.
На трамвайной остановке не было никого, весь мир спал, как и патруль, — надеялся я. Мне нужно было прибыть домой раньше родителей и повесить шубу на прежнее место, чтобы не расстраивать отца.
Что там с Лизой? Она легко общалась с молодыми людьми, Паша безнадёжно любил её, там всё было как-то легко. Паша, его друг Гена и Лиза вместе ездили на пляж, за грибами, даже приезжали ко мне. Лиза была красива, но то, как она строила отношения с её окружением, мне не нравилось никогда. Со мной она разговаривала исключительно на «Вы» и, потупив глазки. Мне кажется, я ей нравился, причём именно своим морализмом во всех своих поступках. Паша привёз её в конце концов к своим родителям, она гостила у него лето, совместная жизнь у них не задалась. О чём я тут снова написал, о том какие замечательные были времена? Балеринки спокойно приходили к физикам, а там диспут под Новый год.
Рерих нас волновал не меньше теории Эйнштейна. А стихи, что мы читали были о...Мироустройстве. Это всё и живёт во мне до сих пор и отражается уже в моём творчестве. Да, уже тогда я читал перед странной аудиторией свои стихи, никому об этом не сказав, а никто и не поинтересовался...
По роду моей службы солдатом меня всё время куда-то направляли. Однажды, когда во второй раз прибыл в Ригу, большой начальник, видя, что я развлекаюсь, делая графические наброски на полях черновиков, поинтересовался, не смогу ли я нарисовать виды старого города с другого берега реки. Я ответил утвердительно. После работы по службе направился искать точки для наилучших видов. Сейчас на этом месте стоит Латвийская национальная библиотека, а тогда была пустошь. Я устроился поближе к реке, увлёкся, не заметил, как ко мне подошёл патруль, точнее, они подъехали на грузовике — их развозили по точкам города. Офицер, сидевший рядом с водителем, скомандовал водителю, и они резко вырулили ко мне. Когда я повернулся к нему лицом, он меня узнал сразу и погрустнел: он знал моего непосредственного начальника, а его начальник подчинялся моему. Выполнить план по арестованным — не за мой счёт. Он посмотрел на мои эскизы, покачал головой: «Хороший художник», — хотя сам в искусстве он ничего не понимал, зато разбирался в женщинах.

В свои перерывы на обед по службе я имел в распоряжении час. За это время я успевал перекусить в буфете и заглянуть в музей. Там была комната с картинами Рериха. Я приходил туда часто, садился там — было куда — и, видимо, для медитации закрывал глаза и вспоминал наш диспут, Пашу, Васю, балеринок, Лизу. Работники музея быстро привыкли ко мне, а когда я им показал, как я рисую, то стал, кажется, легендой. Так вот, будучи в увольнении, я пришёл и сел там в выходной день. Вышеупомянутый офицер пришёл туда со своей дамой сердца и обнаружил меня. Он знал, как меня зовут, и в присутствии дамы тихо обратился ко мне по имени. Я медленно открыл глаза, увидев форму, встал по стойке смирно. Работницы музея зашикали на офицера. Он, улыбаясь, сделал руками извиняющиеся жесты и ушёл.

Всё это промелькнуло в голове начальника патруля. Он показал на меня пальцем солдатам и сказал:
— Это художник, запомните его...

Хотел что-то ещё добавить, но скомандовал солдатам: «В машину!», хлопнул дверцей, и они уехали. Я некоторое время не рисовал, а записывал свои мысли, чтобы описать всё, что со мной тут происходит, на службе в Риге, Паше. А он потом, как я узнал по возвращении, читал это Лизе, у неё почему-то выступили слёзы. До сих пор не пойму, отчего?
Написав это, вспомнил! Как я мог забыть. Она приезжала в Ригу, когда я там ещё ходил в шинели, но наши пути не пересеклись. Я узнал об этом от Паши из его письма, он написал: Лиза ездила в Ригу по тур-путёвке, вы с ней не виделись?
Я её не видел, а вот она, по моим письмам Паше вполне могла меня найти, даже могу представить её с мокрыми глазами, смотрящей на меня со стороны, только... она ездила под следующий Новый год, как раз тогда я весело готовился к этому празднику, целых одиннадцать суток провёл на гауптвахте, спасибо замполиту, вершителю судеб солдатских.