Усталость

К сорока годам (или к тридцати — в целом, мне безразлично,
ибо время течёт сквозь пальцы водопроводной ржавой
струёй, и счётчик наматывает привычно
кубометры пустоты, не облагаемой славой)
понимаешь, что перечень собственных катастроф
умещается на обороте трамвайного билета.
В комнате пахнет пылью и сыростью старых дров.
За окном не зима и, тем более, уж не лето,

а какая-то третья, бесцветная полоса,
где прохожие движутся с грацией манекенов.
Их лица — с тщательно стертыми, как с листа,
опечатками совести — в свете витрин и неонов
выражают готовность к сочувствию по рублю
за пучок. В этом городе принято улыбаться
точно так же, как принято говорить «люблю»
пустоте в телефонной трубке, боясь признаться,

что внутри — ни черта. Только высохший водоём,
где на дне догнивают покрышки былых амбиций.
Мы сидим за столом, и то, что мы жадно пьём,
не способно уже ни согреть, ни омыть гортань крупицей
хоть какой-нибудь правды. Беседа течёт, шурша,
словно мышь за обоями в доме, идущем на слом.
Каждый прячет в кармане фигу, и ни гроша
за душой — да и то, что зовут душой, поросло быльём.

Пресыщение — это не когда ты объелся впрок,
а когда любой вкус отдаёт алюминием ложки.
Ты изучил потолок, ты знаешь его назубок:
все трещины в штукатурке, следы комариной ножки.
Тебе не хочется в Рим, не тянет сменить пальто,
переспать с незнакомкой, возглавить крестовый поход.
Даже смерть уже кажется не прыжком в «ничто»,
а всего лишь переходом в соседний, такой же пустой приход.

А вокруг продолжается ярмарка добрых дел.
Лицемерие стало единственной твёрдой валютой.
Тот, кто вчера доносил, сегодня почти святел,
разбавляя дешёвый портвейн благородной цикутой
в разговорах о Боге. Ирония в том, увы,
что никто не снимает масок, ложась в кровать, —
потому что под маской нет ни лица, ни головы, только
голый череп, которому лень жевать.

Отвернись к стене. Заведённый будильник врёт,
приближая рассвет, не сулящий ни перемен, ни света.
Человек выживает, двигаясь не вперёд,
а по кругу, как цирковая лошадь, забывшая цвет кювета.
И когда наступает утро, ты смотришь в мутную амальгаму,
не узнавая черты того, кто глядит в упор,
и молча входишь в очередную дневную драму,
как в давно остывший, никем не топленный коридор.