Последние годы жизни Л. Н. Толстого

Почему не смог Толстой одолеть греховную человеческую природу?

Аннотация

Статья детально рассматривает обстоятельства последнего года жизни Л. Н. Толстого (1910) — периоду, когда духовные искания писателя, его социальная критика и семейный конфликт достигли предельного напряжения и завершились уходом из Ясной Поляны и смертью на станции Астапово. На основе двух параллельных дневников Толстого — обычного «Дневника» и «Дневника для одного себя» — а также свидетельств современников (Д. П. Маковицкого, А. Б. Гольденвейзера, В. Ф. Булгакова, В. М. Феокритовой, П. И. Бирюкова, М. П. Новикова и др.) реконструируются ключевые линии конфликта: вопрос о завещании и авторских правах, борьба вокруг влияния В. Г. Черткова, нарастание душевной болезни С. А. Толстой, формирование решения об уходе. Особое внимание уделено «Дневнику для одного себя» как историко-психологическому документу предельной откровенности.

Ключевые слова: Л. Н. Толстой, 1910 год, «Дневник для одного себя», Ясная Поляна, С. А. Толстая, В. Г. Чертков, завещание, уход, Астапово, толстовство.

Содержание

1. Введение. Источниковая база и метод
2. Духовный кризис и социальная критика
3. Семья: любовь, собственность, завещание
4. «Дневник для одного себя» как документ
5. Чертков и «две партии» Ясной Поляны
6. Уход: реконструкция событий
7. Астапово: болезнь и смерть
8. Похороны и историческое значение
9. Заключение
10. Библиография

1. Введение. Источниковая база и метод

Последний год жизни Льва Николаевича Толстого — один из наиболее документированных периодов его биографии. Мы располагаем не только двумя параллельными дневниками самого писателя, но и обширным корпусом мемуаров, дневников и записей близких: Д. П. Маковицкого, А. Б. Гольденвейзера, В. Ф. Булгакова, В. М. Феокритовой, П. И. Бирюкова, Н. Н. Гусева, М. П. Новикова, И. М. Диомидова и других. Этот корпус позволяет реконструировать события 1910 года с почти стенографической точностью — и одновременно ставит перед исследователем проблему интерпретации: одни и те же эпизоды получают полярные оценки в зависимости от того, чьими глазами они увидены.

В 1910 году Толстой вёл два дневника. Первый — обычный «Дневник», начатый 2 января и продолженный до 3 ноября, — фиксирует внешнюю и внутреннюю жизнь: здоровье, посетителей, работу над «Кругом чтения», «На каждый день», «Предисловием» и «Книжечками для души», чтение, поездки, семейные сцены. Второй — «Дневник для одного себя», начатый 29 июля, — представляет собой текст принципиально иной природы: предельно откровенный, почти не предназначенный для чужих глаз, фиксирующий то, что Толстой не решался сказать даже самым близким. Уже в первой записи он формулирует программу: «Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя» (Дневник для одного себя, 29 июля 1910).

Сопоставление этих двух текстов — методологическая основа настоящей статьи. Обычный дневник показывает Толстого «для людей» и «для себя» одновременно; «Дневник для одного себя» обнажает ту зону внутренней борьбы, которая в обычном дневнике присутствует лишь пунктиром. Дополнение этих текстов свидетельствами очевидцев позволяет отделить факт от интерпретации и увидеть трагедию 1910 года объёмно.

2. Духовный кризис и социальная критика

К 1910 году Толстой прошёл долгий путь духовного переворота, начавшегося в конце 1870-х — начале 1880-х годов. «Исповедь», «В чём моя вера?», «Так что же нам делать?», «Царство Божие внутри вас» и десятки статей и писем сформировали то учение, которое современники назвали «толстовством»: отрицание государственного насилия, собственности, религиозного догматизма; требование опрощения, физического труда, вегетарианства, любви к врагам. В 1891 году Толстой публично отказался от авторских прав на произведения, созданные после 1880 года; в 1901 году Святейший Синод отлучил его от православной религиозной общности.

В дневниках 1910 года эта социальная критика достигает предельной остроты. 5 января Толстой записывает: «Все тяжелее и тяжелее становится видеть рабов, работающих на нашу семью» (Дневник, 5 января 1910). 16 января он едет в Тулу на суд и наблюдает присягу: «Присяга взволновала меня. Чуть удержался, чтобы не сказать, что это насмешка над Христом» (Дневник, 16 января 1910). В июне, после поездки к Матвеевым, он пишет о «контрасте достойных уважения, сильных, разумных, трудящихся людей, находящихся в полной власти людей праздных, развращённых, стоящих на самой низкой степени развития — почти животных» (Дневник, 1 сентября 1910).

Особое место в дневниках занимает тема «безумия» современной цивилизации. Толстой задумывает статью «О безумии» и неоднократно возвращается к этой мысли: «Ужасно не единичное, бессвязное, личное, глупое безумие, а безумие общее, организованное, общественное, умное безумие нашего мира» (Дневник, 19 июня 1910). Он видит в современной жизни систему, которая «поддерживает дурную жизнь» и «производит чудеса» — аэропланы, телеграф, железные дороги, — и в этом «чудеса» лишь укрепляют людей в мысли, что жизнь их хороша, тогда как она основана на порабощении большинства (Дневник, 7 августа 1910).

Именно этот социальный пафос делает для Толстого невыносимой собственную жизнь в Ясной Поляне. 12 апреля он записывает: «Мучительная тоска от сознания мерзости своей жизни среди работающих для того, чтобы еле-еле избавиться от холодной, голодной смерти... Мучительно стыдно, ужасно» (Дневник, 12 апреля 1910). Это сознание — не абстрактная рефлексия, а ежедневное, почти физическое страдание, которое в конечном счёте и станет одним из импульсов ухода.

3. Семья: любовь, собственность, завещание

Семейный конфликт 1910 года имел несколько измерений. Первое — мировоззренческое: Толстой стремился к отказу от собственности, Софья Андреевна — к материальному благополучию семьи и детей. Второе — юридическое: вопрос о завещании и авторских правах. Третье — эмоциональное: многолетнее нарастание взаимного непонимания, ревности, подозрительности.

Уже в январе 1910 года Толстой фиксирует тяжёлое состояние жены. 20 февраля он пишет: «Был с Соней неприятный разговор. Я был нехорош» (Дневник, 22 мая 1910). В июле, после возвращения из Кочетов, сцены становятся ежедневными. 14 июля Толстой записывает: «Очень тяжелая ночь. С утра начал писать ей письмо и написал. Пришел к ней. Она требует того самого, что я обещаю и даю. Не знаю, хорошо ли, не слишком ли слабо, уступчиво. Но я не мог иначе сделать» (Дневник, 14 июля 1910).

«Дневник для одного себя» обнажает эту борьбу с предельной откровенностью. 29 июля: «...если подозрения некоторых друзей моих справедливы, то теперь начата попытка достичь цели лаской. Вот уже несколько дней она целует мне руку, чего прежде никогда не было, и нет сцен и отчаяния» (Дневник для одного себя, 29 июля 1910). 28 августа: «Все тяжелее и тяжелее с Софьей Андреевной. Не любовь, а требование любви, близкое к ненависти и переходящее в ненависть. Да, эгоизм это сумасшествие» (Дневник для одного себя, 28 августа 1910).

Ключевым нервом конфликта становится завещание. 22 июля 1910 года Толстой подписал формальное завещание, передававшее права на его сочинения в общественное достояние; об этом не знали ни жена, ни сыновья. В «Дневнике для одного себя» 2 августа он признаёт ошибку: «Очень, очень понял свою ошибку. Надо было собрать всех наследников и объявить свое намерение, а не тайно. Я написал это Черткову. Он очень огорчился» (Дневник для одного себя, 2 августа 1910). Позже, 16—17 сентября, он фиксирует худшие опасения: «...в числе ее безумных мыслей есть и мысль о том, чтобы выставить меня ослабевшим умом и потому сделать недействительным мое завещание, если есть таковое» (Дневник для одного себя, 16—17 сентября 1910).

Эти опасения подтверждались свидетельствами. В. М. Феокритова записала 4 сентября слова Софьи Андреевны: «...мы ведь завещания не оставим без оспаривания, ни я, ни сыновья, ведь у нас аргумент очень сильный, мы докажем, что он был слаб умом последнее время...» (Феокритова, запись 4 сентября 1910; цит. по прим. 1712). А. Б. Гольденвейзер переслал эту выписку Толстому, и 21 октября тот ответил: «Хотя в том, что пишет Варвара Михайловна и что вы думаете об этом, есть большое преувеличение в дурную сторону, недопущение и болезненного состояния и перемешанности добрых чувств с нехорошими» (письмо А. Б. Гольденвейзеру, 21 октября 1910).

Особую роль в семейной драме играла дочь Александра Львовна. 25 сентября произошла тяжёлая сцена: Толстой согласился сняться с женой для фотографии, чем вызвал раздражение дочери. В. Ф. Булгаков записал: «Александра Львовна громко осуждала Льва Николаевича... Вдруг входит Лев Николаевич. — „Что ты, Саша, так кричишь?“... Старик вдруг упал головою на ручку кресла и зарыдал... „Не нужно мне твоей стенографии!“ — проговорил он сквозь слёзы» (Булгаков, дневник, 25 сентября 1910; цит. по прим. 1721).

Толстой мучительно искал выход. 29 сентября он пишет: «Нынче в первый раз увидал возможность добром — любовью покорить ее. Ах, кабы...» (Дневник для одного себя, 29 сентября 1910). Но уже 22 октября признаёт: «Ничего враждебного нет с её стороны, но мне тяжело это притворство с обеих сторон» (Дневник для одного себя, 22 октября 1910). 26 октября — последняя попытка терпения: «Марья Александровна не велит уезжать, да и мне совесть не дает. Терпеть ее, терпеть, не изменяя положения внешнего, но работая над внутренним. Помоги Господи» (Дневник для одного себя, 26 октября 1910).

4. «Дневник для одного себя» как историко-психологический документ
«Дневник для одного себя» занимает особое место в наследии Толстого. Это не просто продолжение обычного дневника, а текст иной природы: более сжатый, более откровенный, почти лишённый той литературной обработки, которую Толстой невольно вносил в дневник «для людей». Уже первая запись задаёт тон: «Нынче записать надо одно...» (29 июля 1910).

Хронология «Дневника для одного себя» охватывает три месяца — с 29 июля по 31 октября 1910 года. Внутри этого периода отчётливо выделяются три фазы. Первая (конец июля — август) — нарастание конфликта, попытки «покорить добром», тяжёлые сцены. Вторая (сентябрь) — кризис, уход Софьи Андреевны в Тулу, письма из Ясной, опасения по поводу завещания. Третья (октябрь) — созревание решения об уходе, последние колебания, сам уход.

Стилистически «Дневник для одного себя» отличается предельной краткостью и почти протокольной фиксацией душевных состояний. Толстой не столько описывает события, сколько регистрирует свои реакции: «Плох я» (2 августа), «Тяжело вечное прятание и страх за нее» (6 августа), «Хорошо чувствовать себя виноватым, и я чувствую» (10 августа), «Ужасно, но слава Богу жалка, могу жалеть. Буду терпеть» (14 августа). Эта стенограмма внутренней борьбы делает документ уникальным свидетельством того, как человек, достигший пределов духовного напряжения, пытается сохранить любовь в условиях, которые эту любовь постоянно разрушают.
Особый интерес представляют записи, в которых Толстой формулирует своё отношение к болезни жены. 28 августа: «Да, эгоизм это сумасшествие. Ее спасали дети — любовь животная, но все-таки самоотверженная. А когда кончилось это, то остался один ужасный эгоизм» (28 августа 1910). 10 сентября: «С ней нет жизни. Одна мука. Как ей и сказал: мое горе то, что я не могу быть равнодушен» (10 сентября 1910). 11 сентября — описание страшной сцены: «...она закричала: это зверь, убийца, не могу видеть его и убежала, нанимать телегу и сейчас уезжать. И так целый вечер. Когда же я вышел из себя и сказал ей son fait, она вдруг сделалась здорова» (11 сентября 1910).

Эти записи не являются клиническим диагнозом; они — свидетельство мужа, который одновременно видит в жене «душу — Бог» и не может вынести её поведения. Двойственность эта проходит через весь дневник: «Только бы самому не согрешить» (3 августа), «Помоги мне, Бог, быть с Тобою и делать то, что Ты хочешь. А что будет, не мое дело» (18 августа).

5. Чертков и «две партии» Ясной Поляны

Владимир Григорьевич Чертков был ближайшим другом и единомышленником Толстого, издателем его сочинений и распорядителем литературного наследия. В 1910 году он стал центральной фигурой семейного конфликта: Софья Андреевна видела в нём человека, который «отнял у неё Льва Николаевича», и подозревала его в намерении захватить права на сочинения. Толстой, в свою очередь, оказался между двумя лагерями.

П. И. Бирюков, приехавший в Ясную Поляну 30 июля, описал эту ситуацию: «Обитатели Ясной Поляны переживали тогда тяжёлое время. Приезжие туда получали впечатление какой-то борьбы двух партий. Одна, во главе которой стоял Чертков, имела в Ясной Поляне своих приверженцев в лице Александры Львовны и Варвары Михайловны, и другая партия — Софьи Андреевны и её сыновей... Мой приезд оживил надежды обеих партий; во мне надеялись видеть посредника-миротворца. Но я не оправдал их ожиданий, и, кажется, с моим приездом борьба ещё обострилась» (Бирюков, т. 4, с. 208; цит. по прим. 1626).

Толстой мучительно переживал разлуку с Чертковым, на которую пошёл ради спокойствия жены. 7 августа он пишет: «Одно скажу, что мне в последнее время как-то совестно, смешно и вместе неприятно избегать вас, но не могу, не умею ничего сделать другого. Мне жалко её, и она несомненно жальчее меня» (письмо Черткову, 7 августа 1910; цит. по прим. 1646). 26 октября, накануне ухода: «Нынче в первый раз почувствовал с особенной ясностью — до грусти — как мне недостаёт вас. Есть целая область мыслей, чувств, которыми я ни с кем иным не могу так естественно делиться, зная, что я вполне понят» (там же).
Чертков, со своей стороны, пытался поддержать Толстого и давал ему советы, как обращаться с душевнобольной. В письме от 15 августа он изложил три «приёма»: не присутствовать при истерике, не исполнять требований, предъявляемых путём истерики, и давать больному чувствовать «пределы» (письмо Черткова, 15 августа 1910; цит. по прим. 1683). Толстой воспринял эти советы с благодарностью, но применить их в полной мере не смог.

6. Уход: реконструкция событий

Решение об уходе созревало постепенно. В «Дневнике для одного себя» 26 октября появляется запись: «Все больше и больше тягощусь этой жизнью» (26 октября 1910). 27 октября — последняя ночь в Ясной Поляне, описанная Толстым с почти кинематографической точностью: «Проснулся и опять, как прежние ночи, услыхал отворяние дверей и шаги... Это Софья Андреевна что-то разыскивает, вероятно читает... Отвращение и возмущение растёт, задыхаюсь, считаю пульс: 97. Не могу лежать и вдруг принимаю окончательное решение уехать» (Дневник, 28 октября 1910).

Далее следует подробное описание сборов: «Пишу ей письмо, начинаю укладывать самое нужное, только бы уехать. Бужу Душана, потом Сашу, они помогают мне укладываться. Я дрожу при мысли, что она услышит, выйдет — сцена, истерика, и уж впредь без сцены не уехать... Ночь — глаз выколи, сбиваюсь с дорожки к флигелю, попадаю в чащу, накалываясь, стукаюсь об деревья, падаю, теряю шапку, не нахожу, насилу выбираюсь» (Дневник, 28 октября 1910).

М. П. Новиков, посетивший Толстого 20—21 октября, вспоминал, что Толстой уже тогда говорил об уходе. В ночной беседе Новиков рассказал ему о мужике, который «походил кнутом» жену и та «много лучше стала»; Толстой рассмеялся и позвал Маковицкого, чтобы передать этот разговор (Новиков, «Моё последнее свидание со Львом Николаевичем», с. 11; цит. по прим. 1759). Это не было прямым руководством к действию, но показывает, насколько Толстой был погружён в поиски выхода.
М. С. Сухотин записал со слов М. А. Шмидт: «26 октября, за два дня до ухода, Лев Николаевич заезжал к М. А. Шмидт. Между прочим, он сказал ей: „А я думаю уйти из Ясной“. На это Марья Александровна воскликнула: — Душенька, Лев Николаевич, это у вас пройдёт, ведь это минутная слабость. — Лев Николаевич подтвердил слова старушки, сказав: „Да, да, я знаю, что это слабость, и я надеюсь, что пройдёт“» (письмо М. С. Сухотина к А. К. Чертковой, 20 сентября 1912; цит. по прим. 1774).
Уход состоялся в ночь на 28 октября (10 ноября по новому стилю). Толстой оставил жене письмо, в котором объяснял, что не может больше жить в условиях роскоши и делает то, что «обыкновенно делают старики»: уходит из мирской жизни, чтобы провести последние дни в уединении. Он просил не ехать за ним (см.: Последние годы жизни Л. Н. Толстого).

Путь лежал в Оптину пустынь, затем в Шамординский монастырь, где жила сестра Толстого, монахиня Мария Николаевна. В Шамордине Толстой встретился с М. А. Шмидт и Е. В. Оболенской; впечатление от этой встречи он назвал «самым утешительным, радостным» (Дневник, 29 октября 1910). Однако известие о состоянии Софьи Андреевны (она, прочитав письмо, бросилась в пруд; её вытащили Александра Львовна и Ваня) заставило Толстого покинуть Шамордино. Он отправился дальше на юг, но в дороге простудился.

7. Астапово: болезнь и смерть

В поезде у Толстого начался жар. 31 октября он записывает: «Ехали хорошо, но в 5-м часу стало знобить, потом 40 градусов температуры, остановились в Астапове. Любезный начальник станции дал прекрасные две комнаты» (Дневник, 31 октября 1910). Врачи диагностировали крупозное воспаление лёгких.

Последние записи Толстого сделаны 31 октября и 3 ноября. 31 октября он формулирует своё религиозное кредо: «Бог есть то неограниченное Всё, чего человек сознаёт себя ограниченной частью. Истинно существует только Бог. Человек есть проявление Его в веществе, времени и пространстве... Бог не есть любовь, но чем больше любви, тем больше человек проявляет Бога, тем больше истинно существует» (Дневник для одного себя, 31 октября 1910).

3 ноября — последняя запись: «Ночь была тяжёлая. Лежал в жару два дня. 2-го приехал Чертков. Говорят, что Софья Андреевна... В ночь приехал Серёжа, очень тронул меня. Нынче, 3-го, Никитин, Таня, потом Гольденвейзер и Иван Иванович. Вот и план мой. Делай, что должно, и будь что будет... И всё на благо и другим, и главное, мне» (Дневник, 3 ноября 1910).

В Астапово съехались журналисты, родные, последователи. Софья Андреевна отчаянно добивалась встречи с мужем, но когда ей позволили войти, Толстой был уже без сознания. Он скончался 7 ноября (20 ноября по новому стилю) 1910 года в 6 часов утра в доме начальника станции И. И. Озолина.

Свидетельства очевидцев последних дней противоречивы и эмоционально нагружены. Д. П. Маковицкий, неотлучно находившийся при больном, фиксировал малейшие изменения состояния. А. Б. Гольденвейзер вспоминал, как Толстой сказал ему в вагоне, когда он провожал его до ближайшей станции: «Скажите Владимиру Григорьевичу, что я совсем подавлен... Я чувствую, что это так не может долго продолжаться; я думаю, что это должно кончиться катастрофой, и очень скоро» (Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. 2, с. 263; цит. по прим. 1676).

8. Похороны и историческое значение

Согласно завещанию, Толстого похоронили в Ясной Поляне без отпевания и без креста на могиле. На похороны пришли тысячи людей — крестьяне, интеллигенция, писатели. Это были первые в России гражданские похороны известного человека. Смерть Толстого стала огромным потрясением для всей страны.

Историческое значение 1910 года определяется не только фактом ухода и смерти. Это год, в котором с предельной ясностью обнажился разрыв между духовным учением Толстого и укладом жизни, который это учение отрицало. «Дневник для одного себя» показывает, что этот разрыв был не только социальным, но и глубоко личным: Толстой уходил не от жены и не от семьи как таковой, а от того мира, который делал невозможной жизнь по его вере. В этом смысле уход 1910 года был логическим завершением духовного кризиса, начавшегося в 1880-е годы.

Вместе с тем документы не позволяют свести трагедию к простой схеме «Толстой — жертва, Софья Андреевна — мучительница». Сам Толстой неоднократно подчёркивал, что жена больна и что он не может быть равнодушен к её страданиям. В «Дневнике для одного себя» 10 сентября он пишет: «Она больная, и мне жалко её от души» (10 сентября 1910). Эта двойственность — любовь и невозможность совместной жизни — составляет главный трагический нерв 1910 года.

9. Заключение

Последний год жизни Толстого — это год предельного обострения всех противоречий его существования. Духовные искания, начавшиеся в 1880-е годы, привели его к отрицанию собственности, государства, религии; но жизнь в Ясной Поляне оставалась жизнью помещика, окружённого слугами и крестьянами, работающими на его семью. Семейный конфликт, связанный с завещанием и авторскими правами, был не просто бытовой ссорой, а столкновением двух систем ценностей: духовной и материальной.

«Дневник для одного себя» — уникальный документ, позволяющий увидеть, как Толстой переживал этот конфликт изнутри. Записи 1910 года показывают человека, который до последнего пытался сохранить любовь к жене, несмотря на все её страдания и срывы; который искал выход не в бегстве, а в «работе над внутренним»; который принял решение об уходе только тогда, когда понял, что иначе не сохранит то «духовное я», которое составляло для него единственную реальность.

Вот так закончил свою жизнь наш герой, решивший исправить Евангелие Иисуса Христа.

Толстой стал тем самым трафаретом, который показывает каждому из нас, что может произойти с тем, кто начинает превратно трактовать христианское вероучение о спасении души.

Полный текст дневников 1910 года Льва Толстого приводится здесь:

https:
//petrov82020-cyber.github.io/os2-custom/diary/index.html

Внимательно прочитайте его и задумайтесь, а каково ваше отношение к Евангелию Иисуса Христа и каковы ваши духовные плоды.

Уход и смерть Толстого стали символическим завершением его жизни и его учения. Астапово превратилось в место паломничества; похороны стали первым гражданским актом такого масштаба в России. Но главное наследие 1910 года — не в символике, а в текстах: в двух дневниках, которые с беспощадной точностью фиксируют последний год жизни одного из величайших писателей и мыслителей России.

Библиография
Источники
• Толстой Л. Н. Дневник 1910 года // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: в 90 т. М., 1928—1958. Т. 58.
• Толстой Л. Н. «Дневник для одного себя» 1910 г. // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 58.
• Толстой Л. Н. Письма 1910 г. // Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 81—82, 89.
• Бирюков П. И. Биография Л. Н. Толстого. Т. 4. М.; Пг., 1923.
• Булгаков В. Ф. Дневник // Булгаков В. Ф. Трагедия Льва Толстого. М., 1928.
• Гольденвейзер А. Б. Вблизи Толстого. Т. 2. М., 1923.
• Маковицкий Д. П. Яснополянские записки. М., 1979—1981.
• Новиков М. П. Моё последнее свидание со Львом Николаевичем. М., 1911.
• Феокритова В. М. Записки // Литературное наследство. Т. 69. Кн. 2. М., 1961.
• Чертков В. Г. Уход Толстого. М., 1922.
Литература
• Басинский П. В. Лев Толстой: бегство из рая. М., 2010.
• Гусев Н. Н. Два года с Л. Н. Толстым. М., 1973.
• Мережковский Д. С. Л. Толстой и Достоевский. СПб., 1901—1902.
• Шкловский В. Б. Лев Толстой. М., 1967.