Кощей-да-Марья

Марья-искусница,
Чтоб избавиться от Кощеева ига,
Предложила сыграть ему несколько игр,
Не на деньги и интерес,
А на смерть. «Всё равно, — говорит, — Христос воскрес,
Даже до нашей сказки, Кощей, держись,
Долетело, что после смерти — жизнь».
В общем, заяц-утка-яйцо-игла —
Получила искусница, что хотела, смогла!
Заносит иглу над пяльцами
Длинными пальцами,
Смертью кощеевой вышивает,
И берёза у неё оживает,
А небрежно слезинку смахнёт рукой —
Перламутром заблещет поток лихой.
Ровной строчкой — картинки Билибина! —
Марья руку протянет: уже не сказку —
Былину, на!
Может, даже рассказ, историю,
Про всю русскую территорию:
Как течёт по канве широка-река
На колени из времён Рюрика,
В ней французы, ордынцы, половцы —
Все недобрые и не молодцы,
Что ходили на Русь из жадности
И остались в живых из жалости.
Видно, Бог сказал: «Возлюби врага»,
И нам эта заповедь дорога.
Марьин-то Кощей тоже в той реке:
Страх в его глазах, весь в её руке,
Подгоняем он по течению
Гладью ровною с золочением,
Строчкой крестиком в янтарях.
То не крестики на полях —
То кресты Куликова поля,
И ясна искусницы воля:
Чтобы русское поле вышить,
Нужно холод из сердца выжить.
С одной мыслью (не до шуточек)
Дно Кощей ищет всё, но ильно:
«Кто сегодня живой на чуточку,
Тот и завтра умрёт не сильно…»
Утомлённый речной аллегорией,
Он добреет не по указке.

Живы в сказках герои истории,
Чтоб в истории жили сказки.

Вот дошивши до двадцать первого века,
Уколовши иглою мизинец,
«Поживи-ка ты теперь, Кощей, человеком!» —
Отправляет ему Марья гостинец.

У Кощея лицо кроткое, не нахальное.
Взял яйцо, а оно…
Пасхальное.