Тихий рай и ночная тень

Николай Гумилёв. «Читатель книг»: тихий рай и ночная тень

С книгами у человека отношения бывают разные. Одни ищут в них знания, другие — ответы на вопросы, третьи хотят ненадолго забыть о собственной жизни и переселиться в чужую. Герой стихотворения Николая Гумилёва «Читатель книг» принадлежит, кажется, к последним. Он любит странствовать по книжным страницам, погружаясь в созданные другими миры. Но однажды вечером чтение заканчивается — и за пределами этих миров обнаруживается нечто пугающее.
Стихотворение вошло в сборник «Жемчуга», опубликованный в 1910 году, в раздел «Жемчуг чёрный». Уже это соседство настраивает на определённый лад: перед нами не безмятежный гимн книгам, а текст, в котором удовольствие от чтения соседствует с тревогой.
«Читатель книг, и я хотел найти
Мой тихий рай в покорности сознанья…»
Здесь важна интонация признания. Гумилёв не говорит, что книги должны объяснить ему устройство мира или помочь разгадать его тайну. Он хотел найти в них тихий рай. Слово «покорность» можно прочитать как отказ от самостоятельного поиска, но, на мой взгляд, оно не обязательно несёт отрицательный смысл. Читатель добровольно отдаётся чужой мысли, позволяет ей вести себя за собой. В этом есть особое удовольствие — на время перестать быть автором собственной жизни и стать путешественником по чужой.
И Гумилёв показывает это путешествие с явным наслаждением:
«Неутомимо плыть ручьями строк,
В проливы глав вступать нетерпеливо
И наблюдать, как пенится поток,
И слушать гул идущего прилива!»
Книжный мир здесь не неподвижен. Он полон воды, движения, шума и ожидания. Строки становятся ручьями, главы — проливами, чтение превращается в плавание по пространству, которое всё время открывается заново. Глаголы «плыть», «вступать», «наблюдать», «слушать» передают не столько интеллектуальную работу, сколько почти физическое переживание текста, когда читатель словно находится внутри содержания книги.
Но затем возникает резкий поворот:
«Но вечером… О, как она страшна,
Ночная тень за шкафом, за киотом…»
Слово «но» перечёркивает прежнюю безмятежность. Многоточие словно задерживает читателя на пороге другого мира. Книга закрыта, вечер наступил, и привычная комната вдруг становится чужой. За шкафом и киотом лежит ночная тень. Мы не знаем, что именно видит герой: обычную тень от предметов, принявшую в темноте угрожающие очертания, или нечто, чему он сам не может найти объяснения. Гумилёв не даёт разгадки, и именно поэтому образ продолжает тревожить.
Киот, небольшой застеклённый шкафчик для икон, добавляет сцене особый оттенок. Это не обычный тёмный угол комнаты, а предмет религиозного назначения. Однако превращать эту деталь в прямое свидетельство присутствия потусторонних сил было бы слишком смело. В стихотворении есть ощущение тайны, но нет объяснения этой тайны.
Последние строки усиливают впечатление:
«И маятник, недвижный, как луна,
Что светит над мерцающим болотом!»
Маятник, который должен отсчитывать время, оказывается недвижным. Он сравнивается с луной над болотом — пейзажем зыбким, тревожным, словно принадлежащим не вполне реальному пространству. Домашняя вещь теряет привычность и становится частью ночного видения. Книжное путешествие сменяется другим, непрошеным путешествием в мир, где знакомые предметы больше не гарантируют безопасности.
В этом и заключается, по-моему, главный контраст стихотворения. Чтение позволяет герою погрузиться в мир, где он чувствует себя свободно, где можно плыть, наблюдать и слушать. Но книги не отменяют существования другого мира — того, который ждёт за закрытой страницей. И если в первой части стихотворения герой сам выбирает направление своего странствия, то вечером он уже не управляет собственным восприятием. Тень и маятник превращаются в источники страха, а обыкновенная комната становится почти фантастическим пространством.
Стихотворение Гумилёва привлекло внимание исследователей ещё и благодаря сопоставлению с «Идеалом» Иннокентия Анненского, вошедшим в сборник «Тихие песни» 1904 года.

Наталья Налегач в статье «„Читатель книг“ Н. Гумилёва и „Идеал“ И. Анненского: к проблеме поэтического диалога» рассматривает стихотворение Гумилёва в контексте литературного диалога с Анненским. Для такого предположения есть основания. Анненский был учителем словесности Гумилёва в Царскосельской Николаевской гимназии, а его поэзия впоследствии заняла важное место в литературном сознании акмеистов. В 1909 году в журнале «Аполлон» появилась статья Вячеслава Иванова «О поэзии Иннокентия Анненского». Налегач полагает, что Гумилёв, сотрудничавший с журналом, несомненно, был с ней знаком. Всё это позволяет говорить о возможности поэтического диалога, хотя не доказывает происхождения одного стихотворения от другого.
В «Идеале» Анненского чтение изображено как занятие, обещающее духовный поиск, но оборачивающееся привычкой и неудовлетворённостью. В вечернем читальном зале остаются люди, склонённые над книгами, а вокруг них сгущается «скуки чёрная зараза». В заключительной строфе возникает попытка решить на выцветших страницах «постылый ребус бытия». Чтение не приносит ясности и чужая мысль, сохранённая в книге, не обязательно открывает читателю истину о собственной жизни.
Так понимает стихотворение и Вячеслав Иванов в статье об Анненском. Он различает буквальную ситуацию — публичную библиотеку в вечерний час — и более глубокий вопрос: возможно ли найти смысл вещей в одних лишь отражениях человеческой мысли, заключённых в книгах? В этой интерпретации чтение предстаёт сомнительным путём к постижению бытия. Оно может оказаться не открытием истины, а погружением в чужие, уже завершённые размышления.
Налегач усматривает связь с «Читателем книг» Гумилёва прежде всего в самом мотиве чтения и в вопросе о том, способен ли книжный мир приблизить человека к пониманию жизни. Однако её трактовка стихотворения Гумилёва заметно отличается от нашей. Исследовательница считает, что прошедшее время в словах «хотел» и «любил» указывает на преодолённое состояние: герой уже оставляет позади прежнее представление о чтении как о путешествии в иной мир. Книжные пути оказываются для него проторенными, а выход из «тихого рая» к действительности приводит к встрече со страхом и образами смерти.
Но возможно и другое прочтение. У Гумилёва нет прямого стремления разгадать «постылый ребус бытия», он наслаждается самим странствием. Резкий поворот происходит лишь вечером, когда книжный мир остаётся позади, а знакомая комната становится пугающей.
Стихотворения Анненского и Гумилёва можно сопоставить через общий вопрос о границах книжного опыта. У Анненского чтение постепенно превращается в привычный и бесплодный поиск ответа на загадку жизни. У Гумилёва оно прежде всего остаётся пространством увлечённого странствия, но не защищает человека от тревожной встречи с действительностью. Такое сходство позволяет поставить вопрос о поэтическом диалоге, однако степень сознательного влияния Анненского на конкретное стихотворение Гумилёва остаётся интерпретацией Налегач, а не бесспорно установленным фактом.
Есть и любопытное свидетельство современника. В 1911 году литературный критик Василий Львов-Рогачевский, разбирая сборник «Жемчуга» в журнале «Современный мир», процитировал строки о «ручьях строк» и «проливах глав», истолковав их полемически: если читатель сам становится писателем и продолжает плыть по руслам, проложенным его литературными учителями, то рискует захлебнуться даже в ручье.
Это замечание показывает, что критик воспринимал раннего Гумилёва прежде всего как поэта, которого необходимо проверить на самостоятельность по отношению к предшественникам. Рогачевский оценивал сборник «Жемчуга» резко и обвинял автора в подражательности. Его отзыв нельзя принимать за окончательный приговор стихотворению, но как документ литературной полемики он показателен.
Ирония в том, что критик обратил внимание именно на те строки, в которых для нас особенно ощутимо собственное удовольствие Гумилёва от чтения. Там, где один увидел зависимость от учителей, другой читатель может увидеть живую радость странствия по книгам. Разумеется, одно не исключает другого: литературные влияния существуют, но их наличие не отменяет индивидуального переживания и не объясняет стихотворение целиком.

«Читатель книг» не предлагает разгадки ночной тени и не сообщает, что именно произошло с героем. Возможно, перед нами всего лишь страх темноты, внезапно возникший после погружения в чтение, возможно, поэт намеренно оставляет открытой дверь в более тревожное измерение. Но превращать эту неопределённость в готовый мистический сюжет не стоит, ведь сила стихотворения как раз в том, что оно не объясняет больше, чем необходимо.
Книги у Гумилёва не обесцениваются после появления ночного страха. Они по-прежнему остаются тихим раем, местом добровольного странствия. Однако этот рай не окончателен. Человек может на время забыть о повседневной жизни, но не может навсегда поселиться в чужом сознании и чужом мире.
И, пожалуй, здесь стихотворение оказывается точнее любой теории о литературных влияниях. Мы читаем, чтобы уйти от собственной действительности, но, закрыв книгу, снова встречаемся с ней. Иногда это всего лишь знакомая комната в сумерках. И всё же после нескольких часов странствий по «ручьям строк» она может показаться удивительно чужой.

Читатель книг, и я хотел найти
Мой тихий рай в покорности сознанья,
Я их любил, те странные пути,
Где нет надежд и нет воспоминанья.

Неутомимо плыть ручьями строк,
В проливы глав вступать нетерпеливо
И наблюдать, как пенится поток,
И слушать гул идущего прилива!

Но вечером… О, как она страшна,
Ночная тень за шкафом, за киотом,
И маятник, недвижный, как луна,
Что светит над мерцающим болотом!

Прослушать песню https://www.youtube.com/watch?v=a40yILVMNrw

Источники и литература

    • Николай Гумилёв. «Читатель книг».
    • Наталья Налегач. «„Читатель книг“ Н. Гумилёва и „Идеал“ И. Анненского: к проблеме поэтического диалога» (2006.
    • Василий Львов-Рогачевский. «Н. Гумилёв. Жемчуга», журнал «Современный мир», 1911, № 5, отдел II, с. 341–342.
    • Иннокентий Анненский. «Идеал».
    • Роман Тименчик. «Иннокентий Анненский и Николай Гумилёв» (1987).