Покаяние перед отцом

Он всегда говорил мало, зато делал много:
Чинил забор, менял проводку, молча ставил щит между мной и бедой.
Я злился на эту его сдержанность, на скупость слов,
Думал: раз не говорит «люблю» — значит, не чувствует.
А теперь, когда сам научился держать удар,
Когда вижу, как тяжело молчать, когда внутри всё кричит,
Я понимаю: его молчание было формой любви — суровой, надёжной, каменной.
Такой, что держит дом, когда ветер рвёт крыши.

Прости, что спорил с каждым его «надо»,
Что считал его правила тиранией, а не заботой.
Прости, что в юности хотел сломать эту стену,
Не понимая, что она строилась, чтобы меня защитить.
Прости за те слова, что били по самому тихому,
За то, что делал вид, будто мне не нужна его опора.
Я хотел быть самостоятельным — и думал, что это значит быть против него.
А самостоятельность — это когда ты берёшь его «надо» и делаешь сам, без упрёка.

Я помню, как ты смотрел, когда я впервые что-то сделал своими руками,
Как в твоих глазах мелькнуло это тихое «молодец»,
Хоть ты и сказал только: «Нормально. Ещё подровняй».
И теперь я подравниваю. Не доски, а себя:
Стараюсь не срываться, когда тяжело,
Стараюсь держать слово, даже если никто не проверяет.
Это и есть моё покаяние: не просто «прости», а «я стараюсь быть таким, каким ты меня учил быть».

Прости, что поздно понял, что твоя строгость — это страх потерять,
Что за каждым «нельзя» стояло «пожалуйста, будь жив, будь осторожен».
Прости, что не обнимал тебя просто так, без повода,
А ждал, когда повод станет слишком большим, чтобы молчать.
Пусть сейчас я не могу обнять тебя так, как тогда,
Но я могу нести дальше то, что ты вложил в меня без лишних слов.
И если ты где-то слышишь, знай: я не забыл.
Я делаю. Я держу. Я помню.