Шли над землею красные дожди

Шли над землею красные дожди
и растворялись на застывших лицах.
И всем казалось это только снится
и сны пройдут, и снова будут птицы
вить гнезда, и луга начнут цвести.
Там, где сегодня мраморная копоть
на грязном фоне глиняной горсти,
шинелями затертая по локоть.               
Потом казалось было так всегда
и повторится вновь с неменьшей силой,
а надо жить и кто-то скажет: "милый
давай не расставаться никогда"!
Обычный день коричневой войны.
Мы счастливы лишь тем, что стали рядом.
Есть боль и грусть, а большего не надо
и нервы, как набат обнажены.
И километры смерти до весны.
***

Тянулись лица под моим окном,
похожие на островки одежды
и было в них немного от надежды
и много от весны - одним пластом.
Еще потела влагою земля
и небо, как в большом телеэкране,
кроило день на островки желаний,
на то что до и после, без тебя.
Был день огромным пахнущим коржом.
Слоились голоса и шли колени
каких-то незнакомых поколений,
минуя тех, кого не бережем.
И все казалось радужным, потом.
И облака и старая скамейка,
и даже лужа в форме телогрейки,
прикрытая неряшливым зонтом.
И не было ни боли ни войны
и не видны потертые портьеры
и только мир с оскалом бультерьера
глубокий шрам неубранной вины.
***

Нет причины  иного свойства
и капризно звенящим нервам
только кажется беспокойство.
Ты не первым
и  пуля-дура
выбирает кого попроще,
но об этом не стоит думать.
Соловьи разбудили рощу
и в далекой  твоей  глубинке
бабы  вещи в реке полощут
и торгуют ботвой на рынке…
Ты -  попроще!
А весна  настелила  поле.
Тянет горьким  дымком на завтрак
и нога  на погоду  ноет,
на погоду и на атаку…
Окунуться бы в эту рощу,
соловьем  насвистеться  вволю.
Только пули свистят:
по – про – ще…
и  не слышно саднящей боли.
***

Я стекаю дождями по серым холодным карнизам,
проливаюсь капризом  слепых ненавистных дорог.
Я - продрогший порог и меня, опьяняющим призом,
награждает уютом забытый в ночи уголок.
Все теперь отболело на мне не осталось отметин,
ошалелая ночь не пометила пулей виска.
Страх уже позади только небо за это в ответе,
что саднило плечо и тянула к прицелу рука.
Только что-то не так, не качается маятник ночи.
Не стекают дожди и отпущен затвор до щелчка.
И продрогший порог перекрестками лет кровоточит
и пророчит судьбу поднесенная к свету рука.
***

Пробуждаются тени, на простенках аншлаг,
тот неназванный день я на ощупь прошла.
Бьет сиреневый след по ранимой щеке,
озорным первоцветом в остывшей руке.

Я стою на осколках последней весны,
как обветренный шрам ненавистной войны.
По обугленным пням раскуроченных жил,
обезглавленной плотью себя пережил

злобный гений Освенцима - обескровленный сон,
по судьбе исковерканной медно-бархатный стон.
И раздробленной голенью по застенкам Дахау,
словно нервами голыми этот след пропахал.

На покатых карнизах шрамы выжженных дат,
неудавшимся призом я твой вечный солдат,
полковой знаменосец долгожданной весны
обозначенной кровью на застенках войны.
***

Пели деревья в голос
и листья роняли ветры.
Нет у любви ответа
в соленом от горя море.
А ночью спала округа
и небо теряло звезды,
и ветры носили листья
и листьев слезились лица.

Пели от боли птицы,
и ветви сплетали пальцы.
Дрожью, саднящей в горле,
речка целует камни,
ластясь к подножью ветра.
Слезам ее поцелуев
нет у беды ответа.
Так - Мать провожала сына,
болью на поле боя.
***