Белый след

Yet each man kills the thing he loves.
— Оскар Уайльд

Могила без креста и даты
За Рэдингской стеной.
Там известь съела плоть убийцы
Под втоптанной землёй.
Но смерть не кончилась на этом:
За ним идёт другой.

Когда за ним на казнь явились,
Он был уже одет.
На пальце, где кольцо носилось,
Остался белый след.
Он гладил пальцем это место,
Как будто смерти нет.

Мы убиваем тех, кто дорог,
И словом, и ножом;
Одних — когда о них забудем
За дальним рубежом,
Других — когда любой ценою
От смерти бережём.

* * *

Его любила дочь портного,
А он любил её;
Она с его плечей снимала
Пиратское тряпьё
И ставила в углу, как палку,
Кремнёвое ружьё.

Он приносил ей шёлк и жемчуг,
Которого не счесть;
Она твердила: «Ты вернулся,
У нас и так всё есть».
Ведь всё, чего она желала,
Вмещалось в слово «здесь».

Он пах железом, солью, брагой,
Когда входил домой.
«Хоть здесь расстанься с этой шпагой,
Не уходи зимой.
Нельзя ли быть непобедимым
И всё-таки со мной?»

Он знал и шторм, и бунт на судне,
И залпы, и картечь;
Но не умел снимать тревогу
С её усталых плеч,
Надеясь золотом и шёлком
Её от бед сберечь.

Мы с капитаном везли порох,
Мускат и серебро;
Он возвратился к ней без шпаги,
Подстреленный в ребро.
Она стелила, грела воду
И прятала добро.

Цвела кровавая гвоздика
На белом полотне;
Она ему меняла простынь,
А он стонал во сне.
Она шептала: «Тише, тише,
Вернись скорей ко мне».

Я был с ним в доме. На рассвете
Ударил в дверь топор.
За нами шёл от самой верфи
Таможенный дозор.
Нас вывели из дома вместе
На выстуженный двор.

За то, что спрятала пирата,
Суд вынес приговор:
«Повесить с мужем: помогала».
Её свели в затвор,
Его отвёл конвой под своды
И занял коридор.

Мы с ним делили пол темницы.
Он снял своё кольцо.
Тюремщик, взвесив дар на пальцах,
Шепнул, взглянув в лицо:
«Её я выпущу под утро
На мокрое крыльцо».

А капитан: «Солги про ссылку.
Пусть верит хоть на час.
Не говори ей на прощанье,
Кто от верёвки спас.
Узнав, останется — и утром
Казнят обоих нас».

А тот: «Ключи при мне, не бойся,
К утру пришлю баркас.
Скажу, что в ссылку отправляют,
Что так велит указ.
И приведу её проститься
К тебе в последний раз».

Её впустили к нам под полночь.
«Я не уйду домой.
Мне жить велят. А жить мне надо
С тобой, с одним тобой.
Тебя живого отнимают,
А мне идти вдовой?»

Он отступил к сырой решётке,
Туда, где свет погас:
«Я разлюбил тебя. Довольно.
Всё кончилось у нас».
И стал страшнее приговора
Негромкий тот отказ.

Она спросила: «Где колечко?»
Он отвечал: «Пропил».
И пальцы сжал, чтоб на прощанье,
Пока хватало сил,
Не протянуть руки над бездной
Двух вырытых могил.

Когда за ней закрыли двери,
Он всё смотрел ей вслед.
Потом он выговорил тихо:
«Вернёшься в белый свет,
Скажи ей: я солгал; дороже
Её на свете нет».

Я не видал, чтоб кто-то в мире
Смотрел с такой тоской
На лоскуток небесной сини
За каменной стеной,
На облака, что серебрились,
Как парус над водой.

Он помолчал. «Нас кормят, чтобы
Казнить в урочный час.
Священник просит нам прощенья,
Не поднимая глаз.
А тот, кто нам затянет петлю,
У Бога чище нас?»

Когда за ним на казнь явились,
Он был уже одет.
На пальце, где кольцо носилось,
Остался белый след.
Он гладил пальцем это место,
Как будто смерти нет.

На рейде поднимали парус,
Уже редел туман.
А на помосте возле верфи
Умолкнул барабан.
И вслед за парусом качнулся
Мой мёртвый капитан.

Она плыла, его проклявши,
И крепла тишина.
Она не знала, что до смерти
Ему была нужна.
И между ними разрасталась
Без берега волна.

Меня свели на борт галеры
На двадцать долгих лет.
Я сел к веслу, и за спиною
Померк свободный свет.
Я всё твердил его признанье,
Чтоб не забыть завет.

Я грёб, и цепь моя ржавела
Над чёрною водой;
Я помнил голос капитана,
Он был всегда со мной,
И я держался, чтоб однажды
Вернуться к ней живой.

Когда вошёл, она над тканью,
Склонившись, нить вела;
За двадцать лет всего-то прядка
Над лбом была бела.
Я произнёс лишь имя мужа,
И дрогнула игла.

Она сказала: «Вы ведь были
Там, в тот последний час?»
Я рассказал, как ей тюремщик
За перстень дал баркас,
Как муж, солгав ей на прощанье,
Её от смерти спас.

И повторил его признанье —
Всё, что велел сказать:
«Я лгал тебе. Тебя дороже
На свете не сыскать».
Она молчала так, как могут
Лишь мёртвые молчать.

«Мне говорили: всё забудешь,
Перестрадай. Живи.
Я двадцать лет его любила,
Стыдясь своей любви».
И медленно росла на пальце
Горошина крови.

«Он не имел такого права —
Решать за нас двоих.
Он оставлял меня навеки
Одну среди чужих».
Дрожали губы, не смыкаясь,
Хоть голос и затих.

Кровь с пальца капнула на пяльцы,
И ожила гвоздика,
По белым нитям распускаясь,
Краснее сердолика.
Я вспомнил: над толпой качался
Открытый рот без крика.

Она не стёрла кровь. Привычно,
Как вяжут узелок,
Зелёной нитью подводила
К той капле стебелёк.
Она не знала, где могила,
Куда нести венок.

Её кольцо ещё ловило
Вечерний слабый свет.
Сказала тихо: «Не снимала.
Все эти двадцать лет».
Она погладила колечко,
Как будто смерти нет.