О произведении Евгений Ойген и моём личном опыте

Личные переживания, личный опыт, конечно, есть в моём «Бароне Ойгене». Философская составляющая — это хребет произведения. Это не красивые приёмы о Канте или Чехове. Однажды мой отец, посмотрев, что я читаю, сказал мне:
— Ты хочешь стать интеллигентом?
Мама, услышав его вопрос, вмешалась:
— Наш сыночка, конечно, будет интеллигентом, как ты.
Отец мой не знал таких нежных слов; я у него, настоящего капитана, числился юнгой, которому по уставу предписано исполнять его волю. Он подошёл к книжному шкафу:
— Выбирай, какого русского классика ты прочитаешь первым, всего?
Я посмотрел на ряды книг, многие из которых уже знали мои пальцы:
— Чехова, пап, я уже его почти всего прочёл, да и мы же его еженедельно почитываем вместе.
Я прочёл всего Чехова, включая его письма и статьи. Лиза в моём произведении похожа на Лику Мизинову: ей ничего не мешало стать законной женой Антона Павловича, но её несло к богатым мужчинам, и она не могла остановиться в своих богемских, чуть не сказал — богомерских, похождениях... Кто хочет, сейчас, в эпоху интернета, узнает подробности. Моя героиня, вначале идя тем же путём, исправляется. Вот такие параллели.
Про двух философов, двух Фридрихов, про которых знают сейчас, только когда сдают экзамен кандидатского минимума, а потом забывают, я знал с малых лет. Мой дед по маме и мой отец при мне обсуждали Гегеля, когда я ещё только научился заглядывать в книжный шкаф. «Как Дзержинский был строг, но в то же время справедлив», — дед рассказывал отцу, когда я сидел у него на коленях и он рисовал мне его любимую лошадку. Его отец был богат до революции и имел конный завод; на такой же лошадке красовался сам Каппель.
Конечно, первой моей осознанной книжкой была не книга Канта, а теория устройства судов. До того как я научился читать, я разукрашивал мамину поваренную книжку двухцветным карандашом, делая картошку синей, а капусту красной, что соответствовало тогдашней реальности: мы варили картошку с тёмно-синей кожурой и с краснокочанной капустой — наш семейный фирменный суп, добавляя туда фасоль с моей детской грядки и сушёные белые грибы. Попробуйте, это действительно вкусно и полезно!
Второй детской книжкой была инструкция по эксплуатации судового дизеля, который на военном корабле я под руководством отца научился запускать и выполнять его команды из рубки; видимо, поэтому моим детским головным убором была бескозырка. Потом отец отдал меня на лето в какую-то разведкоманду, чтобы научился «ходить по азимуту». Хочу ли я быть разведчиком, у меня отец не спрашивал, а после такой летней практики дал свои штурманские карты; в те времена многие капитаны рисовали их сами и поправляли, когда менялась обстановка. Когда я вырос и пошёл в армию, я действительно уже любил карты, а потом, когда из меня, физика, готовили офицера-ракетчика, привязка стартовой позиции была интересной игрой. Я был командиром ракетной установки с тактической ядерной ракетой 3Р9 — её, наверное, и в музее уж нет.
Я долго носил погоны, но это был мой долг Родине и отцу, а я в глубине души человек совсем не военный и очень миролюбивый.
Если бы залезли в мою солдатскую тумбочку, то обнаружили бы там «Женьшень» Пришвина, а с собой под гимнастёркой я носил без обложки Экзюпери. Как-то замполит, присматриваясь ко мне, хотел дать мне рекомендацию для кандидата в члены партии. Задабривая меня, он предложил любознательному солдату Булгакова. Книжка в моих руках открылась на зачитанном заломе — там, где полёт ведьмы. Я перелистнул страницы в начало, быстро пробежался по нескольким строкам и решительно её отвергнул. Мне показалось это издевательством над христианством, так и считаю по сей день. Замполиту же ответил, что не имею сил бороться с вами.
— Как это понимать?
— Если я приму устав компартии как свой, я должен буду бороться с вами, отступниками от него.
Больше он ко мне с этим вопросом не подходил, а тогда у меня появился прекрасный выбор: переложить паркет в красном уголке или отправиться на гауптвахту. Я выбрал первое. Вместе с гражданским специалистом-литовцем мы весело до полуночи клали паркет, очень приятно беседовали о литовском языке, его схожести с санскритом и индийской философии. Сам специалист оказался приверженцем буддизма — один мой двоюродный брат принял эту религию в степях Монголии, — нам было о чём поговорить.