Настена. Роман. Глава 18-19. В ред. 2026г

Глава 18


ПОСТАНОВЛЕНИЕ
Правительства К-ой области
№ 5268-А.01 от [дата]
О передаче материалов проверки деятельности
сельскохозяйственного предприятия – фермерского хозяйства (форма собственности – частная), возглавляемого Лямзиным Ю.М., в органы Прокуратуры.
В соответствии с результатами проведенной документальной ревизии финансово-хозяйственной деятельности сельскохозяйственного предприятия, расположенного в деревне Суход Е-го  района К-ой области, и на основании выявленных грубых нарушений и норм законодательства,
ПОСТАНОВЛЯЕТ:
1. Передать материалы проверки, проведенной комиссией под руководством заместителя начальника отдела контроля и ревизии (ревизор 1 категории) Николая Емельяновича Прокопеева и его помощника (ревизор-стажер) Федора Сергеевича Кадочникова, в органы Прокуратуры  для проведения следственных мероприятий в отношении руководителя предприятия Лямзина Юрия Ивановича и его хозяйственной деятельности.
2. Материалы проверки включают:
- Документы о несоответствии фактического наличия сельскохозяйственной продукции учетным данным;
- Справки о нарушениях в ведении бухгалтерской документации;
- Акты проверок складских помещений и амбаров;
- Материалы о нарушениях трудового законодательства;
- Документы о нецелевом использовании бюджетных денежных средств;
3. Поручить прокурору К-ой организовать проведение следственных действий в установленном законом порядке;

4. Контроль за исполнением настоящего постановления возложить на заместителя председателя Правительства области по сельскому хозяйству и агропромышленному комплексу.

Ф.И.О должность___подпись___дата


ПОСТАНОВЛЕНИЕ ПРОКУРАТУРЫ
о результатах проверки финансово-хозяйственной деятельности
Прокурор Е-го района К-ой области

старший советник юстиции Петров А.С.

Рассмотрев: материалы проверки финансово-хозяйственной деятельности крестьянско-фермерского хозяйства гражданина Лямзина Ю.И., расположенного в с. Суходол,
УСТАНОВИЛ:
В ходе проведения проверки выявлены следующие нарушения:
1. В деятельности КФХ установлены систематические расхождения между фактическими остатками сельскохозяйственной продукции и данными бухгалтерского учета.
2. Выявлены факты недостоверного отражения в бухгалтерской отчетности операций по реализации зерна, что привело к занижению налогооблагаемой базы.

3. Установлены нарушения в сфере трудового законодательства, а именно:
- несвоевременная выплата заработной платы работникам;
- отсутствие оформленных трудовых договоров с частью сотрудников;
- нарушение норм рабочего времени
4. В ходе проверки обнаружены признаки незаконного предпринимательства, выразившиеся в осуществлении хозяйственной деятельности без соответствующей регистрации отдельных видов деятельности.
На основании изложенного и руководствуясь ст.ст. 22, 25 Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации»,
ПОСТАНОВИЛ:
1. Возбудить дело  по ст. УК РФ в отношении главного бухгалтера КФХ Лямзина Ю.И.
2. Внести представление об устранении нарушений законодательства руководителю КФХ Лямзину Ю.И.
3. Передать материалы проверки в налоговый орган для принятия решения о привлечении к ответственности за налоговое правонарушение.
4. Поставить вопрос о проведении дополнительной проверки деятельности КФХ контролирующими органами.
5. Контроль за исполнением постановления возложить на помощника прокурора Смирнова П.И.
Прокурор района
старший советник юстиции _____________ /А.С. Петров/








Глава 19


Весть о постановлении пришла в Суходол в четверг, с почтовым «УАЗиком», что изредка забредал в эти края — за пенсией, за письмами, за мелочами казённой жизни.

Почтальон — сухонькая Вера Григорьевна — раньше всех заглянула к деду Демиду, потом к Настене, потом обходила двор за двором, и к обеду уже вся деревня знала то, о чём молча догадывалась две недели: пришла бумага. Не слухи — бумага. Настоящая, с печатью, с подписью, с номером.

— Уголовное дело, — шептались на вечерке у озера. — Прокурор сам возбудил. Про главного бухгалтера ихнего.
— А Лямзина-то?
— А Лямзин — он и есть главный бухгалтер, ты глупостей не говори. Хозяин. Он и писал, и подписывал.
— Ну, теперь позвали его куда-то… дали повестку. На подписку.

Вера Григорьевна действительно повезла Лямзину повестку — простую, ничем не пахнущую казённую бумажку, но Лямзин взял её так, будто взял гранату с вынутой чекой. Прочёл дважды. Руки дрожали, и он смотрел на эти свои дрожащие руки с недоумением, как на чужие.

— Ну вот, — сказал он тихо, почти с интересом. — Ну вот и всё, значит.

Он не закричал, не ударил кулаком по столу. Это было страшнее всего. Собачья будка у фермы, где он всегда покрикивал на людей, теперь стояла пустая — рабочие разошлись кто куда, и Лямзин вдруг понял, что некому и кричать. Пусто вокруг него стало, как в амбаре, где он сам переложил мешки, пряча недостачу, — и не спрятал.

Он сел на крыльцо своего дома и просидел так до темноты, с повесткой в руке, не читая, глядя на дорогу.

А дорога была пуста.

Даже собаки обходили его дом стороной.
…
Настена узнала о повестке от Веры Григорьевны — та зашла не болтовни ради, а просто так, посидеть, отдышаться.
— Ну что, Настюша, — сказала она, отдуваясь, — отмучился твой хозяин. Теперь отвечать будет. По закону.

«Твой хозяин».

Настена вздрогнула от этих слов. Хозяин.

Как будто она — вещь при доме, приплетённая, как сноп к возу. Хотела возразить — и не нашла слов. Потому что да, был он хозяином. И над деревней, и над ней самой. И потому, что она две недели молчала, глотала ночи свою беду, как камень глотают — теперь этот камень перешёл по наследству к бумаге, к прокурору, к закону. И оттого было легко и страшно разом.

— Спасибо, — сказала она Вере Григорьевне, — спасибо, что зашла.

И впервые за долгое время улыбнулась — тихо, краешком губ, как улыбаются не от радости, а от того, что наконец можно выдохнуть.

Вечером она пошла к Петруше. Он уже вставал, слонялся по двору, поправлял тепличку, пришпиленную бечёвкой, — руки-то его помнили огород, и руки помнили, что надо работать, а не лежать на печи.

Петруша и работал…

Лицо у него стало спокойное, открытое, и глаза — те самые глаза, про которые Настена думала: «что ты видел там, в лесу?» — смотрели теперь прямо, без привычной смиренной угодливости.

— Настена, — сказал он, — я помню всё.

— Что — всё?

— Всё. И то, как меня искать ходили. И то, как в лесу ночевал. И то, как ревизоры приехали. Я всё помню, только прежде — не говорил. А теперь буду.

Настена смотрела на него и не могла понять: то ли Петруша выздоровел, то ли лес его научил тому, чего не выучишь в деревне, — но он говорил так просто и спокойно, что ей стало и легче, и не по себе.

— Я видел, — сказал он тихо, — как в лесу живут. Птицы. Звери. Ни один зверь своего не обижает. Только человек человека обижает. И я, Настена, больше никому не позволю ни себя, ни тебя — ни обижать.

Он сказал «тебя».

Настена опустила голову. Слёзы подступили к глазам — и она их не сдержала. Не о Петруше плакала. О себе.
— Не плачь, — сказал он. — Плохое кончается. Всегда кончается.
…
Фёдор вернулся в Суходол в ту же неделю — один, без Николая Емельяновича, который остался в области «дожимать» начальство, как он выразился.
Он не сказал никому, зачем приехал. Да и не нужно было. Он снял комнату у деда Демида, как прежде, и по вечерам сидел с дедом за столом, пил чай и слушал — как раньше. Только теперь дед рассказывал не о колхозе и не о девяносто первом, а о Петруше, о Настене, о том, что в деревне с дня на день должен начаться суд да расправа — сначала следствие, потом суд.

— А Настена как? — спросил Фёдор, стараясь говорить ровно.

— Дышит, — коротко ответил дед Демид, и в этом «дышит» было всё: и жалость, и уважение, и боль за неё, и то, что сказать словами не получалось.
Фёдор кивнул и записал в блокнот — не о ревизии, впервые за всё время, а о другом. Просто дату. Просто число. Просто: «Здесь».


…А через два дня в Суходол приехала машина из райцентра. Белая, с синими полосами, с мигалкой, не включённой, но от одной её внешности у баб с дворов ёкнуло сердце.
Из машины вышли двое: следователь и оперуполномоченный. Пошли прямо к Лямзину.
Лямзин, увидев их, вышел на улицу сам — в сапогах, в серой рубахе навыпуск, бледный, трезвый (он с того дня, как получил повестку, не брал в рот ни капли, будто ждал этого приезда), и стоял перед ними, как стояли когда-то перед ним его работники, — покорный и в то же время не верящий, что это происходит с ним.
— Гражданин Лямзин, — сказал следователь, — вам следует прибыть в райотдел. Для дачи показаний.
Лямзин молчал. Потом спросил — глухо, без выражения:
— А всё хозяйство? Мои поля? Мои амбары?
— Об этом скажет суд, — ответил следователь ровно. — Не сейчас. Сейчас — показания.
Лямзин обвёл глазами свою усадьбу: дом, амбары, сарай с прошлогодним зерном, поле за околицей, на котором весь его труд, вся его жизнь. Пятнадцать лет горба. Пятнадцать лет бессонных ночей.

Пятнадцать лет «я для этой деревни горб гнул».

«И — никто…»

Он вдруг понял простую и страшную вещь: всё его хозяйство было построено на страхе других. На страхе Настены, на страхе мужиков, на страхе всей деревни.

Он был царём потому, что остальные были подданными. Теперь он остался один — и царства не было. Только изба. Только поля. Только пустой двор.

— Я поеду, — сказал он тихо.

Он пошёл к машине, тяжело, как поднимаются в гору, сел на заднее сиденье — его никто не толкал, никто не валил, никто не командовал — и машина уехала по той самой дороге, по которой в своё время увозили Петрушу.

Деревня смотрела на это молча. Стояли у ворот, у плетней, у колодца — и молчали. Кто-то облегчённо выдохнул, кто-то перекрестился, кто-то заплакал — не от жалости, а от того, что страх, годами копившийся в груди, наконец-то нашёл выход, и выход этот был — в слёзах.

А Настена стояла у своего окна и смотрела на уехавшую машину.

Она не знала, что будет дальше. Она не знала, что Лямзин вернётся или не вернётся. Она не знала, чего ждёт — свободы или просто тишины, простого утра, когда можно выйти на крыльцо и не оглядываться.

Но впервые за долгое время ей было легче.
Не хорошо — легче. Как будто гирю с сердца сняли — не всю, но хотя бы половину.
И в ту ночь, лёжа в постели, слушая тишину, Настена впервые подумала не о том, что «завтра будет страшно», а о том, что «завтра — будет».
Просто завтра. Без Лямзина. Без ночных визитов. Без этого тяжкого, приторного, скользкого страха, который она так привыкла носить с собой, что уже считала его частью себя.
Она закрыла глаза — и уснула.

А за окном над Суходолом медленно поднималась луна, светлая, круглая, спокойная, и озерцо, лежавшее за деревней, ловило её отражение, и вода в нём была тихая, гладкая, как зеркало, — впервые за всё это лето.