Одежда света

Держи.
Мне сказали в ухо, и я вцепилась в край обеими руками. Ткань тянула вниз, будто хотела уйти обратно в пласт.
Ее ткали не для тела. В основу вбили сырую глину, подмешали воск, втянули конский волос и свинцовую нить, по кромке рассыпали истолченные черепки. Ткань падала непрерывно, даже когда лежала неподвижно. Держать ее стоило немалого труда. Нас было пятеро по кругу, каждый держал свой отрез, и вместе мы делали колодец из ткани.
Внутри колодца был свет.
Столб света выше человеческого роста, неровный, дрожащий, как пламя, но бесцветный и чистый. На него нельзя было смотреть прямо. При боковом зрении он распадался на волокна, тонкие нити, уходящие ввысь.
Мы звали его надеть одежду.
Наш напев не имел слов. Мы уговаривали. Говорили, что без оболочки он не услышит собственного имени, что без глины рассеется, что без воска будет невидим. Мы предлагали земную материю как дар. Старая уловка. Заставить чистейшее облачиться в совершенно чуждое себе.
И в тот миг, когда пение вознеслось выше, я почувствовала разъятие.
Всю жизнь я считала себя целой. Теперь я ощутила с окончательной ясностью, что во мне живут двое, сращенных так тесно, что шов не виден, покуда не потянешь.
Один знал, как стоять на земле, как держать тяжелое, как считать доход, как бояться. Он знал таблицы восходов, знал, когда звезда обещает прибыль. Он держал конец ткани вместе со мной, и пальцы его были моими пальцами.
Второй рванулся из груди к этому столбу света. Он вспомнил.
Пот тек по вискам, под одеждой. Тело отвечало дрожью. В этой дрожи был не только страх.
Тогда пришел второй голос. Он пришел с берега, оттуда, где лежали наши пергаментные свитки, где был хлеб, где спали дети.
Он говорил моим голосом, только слаще, еще ближе к уху.
Я твое истинное, — сказал он. — Надень сама. Стань исчисляемой. Я дам тебе нечто твердое.
Я увидела, что он может дать. Не пустое обещание. Вещь.
Если набросить глину на свет, свет станет вещью среди вещей. Его можно будет мерить, делить, запирать. Тогда дождь пойдет в срок. Зерно не сгниет в борозде. Ребенок не будет дрожать ночью от лихорадки. Ты будешь знать, когда лить, когда ждать. Ты будешь иметь.
Голос из глины говорил разумно. Он не обманывал. Он действительно мог дать это. И потому был страшен.
А столб света внутри колодца молчал. Он не обещал. Он проникал в меня.
Свет качнулся к моей руке, и рука перестала быть только рукой. Я увидела, как тот же ток идет по жилке листа, лежащего на дне оврага за пещерой, по белой прожилке мха на камне, по крылу ночной бабочки у входа. Мир был храним присутствием.
Кровь моя отозвалась на далекий пожар за горным хребтом, которого я не видела. Потом отозвалась на созревание ореха в трех днях пути. Потом на движение звезды, которой еще предстояло взойти. Вздох. Тишина. Снова биение.
Все было вплетено во все.
За нашими спинами были три устья. Я знала их с детства. Первое, низкое и широкое, держащее форму. Второе, узкое, бьющее белым столбом, кладущее предел. Третье, почти невидимое, яма тлеющего марева без пламени, с терпением затаившегося зверя. Я всегда думала, что это просто огни. Теперь я видела, что это один огонь в трех лицах. И столб в колодце из ткани — тот же огонь, только отпущенный на волю.
Он смотрел не на меня, а из меня.
Четверо запели громче. Край ткани потянул меня вниз. Кто-то из круга оступился. Ткань натянулась.
Столб света качнулся к тому месту, где держала я.
Я должна была набросить на него глину. Так было условлено. Сделать свет исчисляемым, подвластным, годным для дела.
Я разжала пальцы.
Тяжелый край вырвался и упал. Колодец распался. Ткань легла кучей.
Свет не ушел.
Он хлынул в прореху. Вошел в меня не через глаза, а через то место в груди, где жил второй. Через руки, которые только что держали ткань. Через колени, которые чуть не подогнулись. Через открытый рот.
Плоть моя не исчезла. Она стала местом его пребывания.
В тот же миг то имя, которым голос с берега звал меня, стало пустым звуком.
Кто-то крикнул. Кто-то бросился поднимать ткань, чтобы все-таки накинуть.
Я шагнула вперед.
Я не надела его на себя. Вошла в него.
На мгновение меня вознесло под самый свод. Я увидела пещеру сверху: пять фигур, кучу глины, три устья, дышащие жаром. И себя среди них, стоящую в столбе, с поднятой головой, с раскинутыми руками. Я увидела, как свет, прошедший сквозь меня, бьет в своды и зажигает на них знаки.
Затем свет сжался внутрь, в точку в сердце, столь малую, что ее нельзя измерить.
Тишина.
Четверо смотрели на меня. Один из них собирался чертить новый круг.
Я наклонилась, подняла тяжелый край ткани, отряхнула с него землю и надела на себя.
Глина покрыла плечи. Воск прильнул к коже. Черепки тихо заскрежетали у лодыжек. Я стала тяжела, очень тяжела.
И, неся эту тяжесть, шагнула к выходу из пещеры, где ночь уже отступала, а за оврагом начинался рассвет.