простительно грубым

Я позволю себе смелость быть с вами простительно грубым, грубым до жалости и нежности, на какую смеет претендовать человек. В конце концов, я до сих пор остаюсь ребёнком, который, стоит речи зайти о серьёзных вещах, рассчитывает на чужую жалость как на высшую милость; в конце концов, литературность – это не умение сделаться ребёнком в нужный момент (потому что всякий нужный момент наступает всегда слишком поздно или, в лучшем случае, неожиданно – не так ли?), а неспособность не быть им.
Итак, я осмеливаюсь вызвать в вас жалость, но я хочу заметить, что потребность вызвать чужую жалость – это не самоуничижение, не ожидание того, что я прочту, как отражение, в вашем взгляде: "Как я жалок!" Скорее, я хочу прочесть в вас следующее: "Как это жалко!", – потому что дело вовсе не во мне, вернее, всякое событие (включая сюда и утреннее небо, и берёзные ветви, которые вы видели, возвращаясь домой) проходит через меня, как через увеличительное стекло, и стеклом этим является настоящий текст. Впрочем, этот текст не является ничем, поскольку он только намекает, то есть остаётся рефлексией.
Но я попрошу вас вернуться – вернуться не к моему ребячеству, которого я вовсе – и я надеюсь, что вы успели это заметить – не лишён, а к моему детству, из которого я так и не вышел. Быть ребёнком – это не только умение читать по слогам, но и способность к пронзительности и удивлению, в которых по слогам, будто впервые, прочитывается мир. Итак, литература учит нас разбивать мир, как увеличительное стекло, и собирать его заново, складывая смыслы, которые вызывают в нас неподдельное удивление. В этом чудо того умиления, которое мы испытываем перед детской кроваткой: "Господи, ему ещё только предстоит увидеть этот мир!" – Увидеть мир, которого, мы сами, быть может,  не видели ещё ни разу – или, быть может, видели только однажды.
Я обращался к своей смелости, чтобы вызвать в вас жалость, только по этой причине. Я требую от вас жалости, чтобы вы признали и увидели, как я увеличил мир до его слогов (очищая его, заметьте, даже от грамматики), и я требую от вас той же смелости, чтобы разбить это зеркало и развеять эту иллюзию, – в конечном итоге, я требую от вас только чтения, то есть возможности собрать мир заново, опираясь на его руины, – совсем как европейский роман вырос на руинах доставшихся нам античных и христианских текстов, чтобы вновь обратиться в руины, с которыми мы имеем дело сейчас.
Можно сказать, что я не требую от вас ничего, кроме как вновь сделаться детьми. И, возможно, не зря было сказано: "Будьте как дети". И это далеко не самое худшее требование, которое досталось нам от истории.
Я только могу, со всем святотатством, дополнить: будьте пронзительными, как дети, но имейте на это смелость, какую имеют только взрослые.
Разумеется, вы безнравственны, и не мне учить вас безнравственности (далеко, далеко не мне). И всё же нельзя быть более аморальным и святым, чем ребёнок, – и это, надеюсь, знает каждый из вас.
Сохраните пронзительность – и, возможно, это убережёт вас от ста двадцати дней Содома и семи лет каторги, но это оставит ту пронзительность, с какой берёзные (берёзные, заметьте) ветви касаются утреннего неба. И разве эти ветви не имели в себе смелости, чтобы вызвать жалость?
Или, быть может, они не имели жалости, чтобы вызвать в вас смелость?