Не проси

Там, где тихая река протекала,
Где не знали ни станка, ни лекала,
Только рыбу рыбари гнали в сети,
Взял и как-то вырос Рим сорок третий.

Пили в Риме исключительно граппу,
В папы брали исключительно папу,
А на папе, чтоб не спутали спьяну,
Тапки алые цвели из сафьяна.

Вот обычным утром граждане в Риме,
Чуть проспавшись, закурили по «Приме»,
И нащупал каждый тут горемыка —
Ни из шерсти тапок нет, ни из лыка.

Делать нечего, денёк пострадали,
Нацепили пиджаки, где медали,
И пошли, воздевши к небу культяпки,
Испросить у папы римского тапки.

Папа римский восседает на троне
В удалённой катакомбе в Вероне,
А с гражданскими от Пензы до Пизы
Говорит через цветной телевизор.

«Гой еси, отец родной в белой блузке,
Собиратель всех земелек этрусских»,
Поклонялись ходоки, мяли шапки,
«Прикажи, чтоб людям выдали тапки!»

Закрутились в кумаче кардиналы:
«Ты скажи ещё, мил чел, выдай налом!»
«Перепил, милок, домашней ты граппки!»
«Были тапочки твои — стали тряпки!»

«Это как же так?» взмолились просильцы.
«Мы чего тебе, какие бразильцы?
Ты же папка нам, а мы ж твои дети!
Мы же римляне, свои, сорок третьи!»

Тут папаша встал с дубового кресла,
Распрямил свои начальственны чресла,
И сказал, жуя ранет, жмя на кнопки:
«Тапок в Риме больше нет. Тапки — в топке!»

Оглянулся тут кто пил и кто не́ пил:
«Это ж вона отчего вьётся пепел!
Это ж вона отчего дым трубою
Встал над тихою рекой голубою!»

А папаша только квакнул от скуки:
«Выдать пепел, два куля в одни руки!»
Пепел вьётся из горсти, руки зябки…
Не проси, но не прости тапки папке.