Перевёртыш, или губитель душ человеческих

Введение

Безумные учителя те, которые берутся исправлять Евангелие. Им мерещится, что им одним виднее, что говорил апостолам Христос и что Он имел в виду. Они объявляют себя не толкователями, а судьями текста.

Им кажется, что двухтысячелетнее свидетельство можно подправить, подчистить, переписать набело — и тогда наконец-то воссияет «чистая истина».

Лев Толстой был одним из самых громких таких исправителей.

Нил Дональд Уолш — одним из самых коммерчески успешных.

И тот, и другой — перевёртыши, предлагающие читателю перевернуть Евангелие с ног на голову и уверяющие, что именно так оно и должно стоять.

Но у всякой подмены есть цена. И цена эта — не только академическая небрежность или литературная вольность. Цена — безумие. Не в клиническом смысле, а в библейском: утрата способности различать добро и зло, правду и ложь, свет и тьму. Толстой заплатил эту цену. Уолш продолжает торговать тем же товаром, только упаковка поярче.

Что сделал Толстой

Толстой не переводил Евангелие. Он его пересказывал — по собственному разумению, с собственными пропусками, с собственными вставками. В предисловии к «Краткому изложению Евангелия» он сам признаётся: это извлечение из большого сочинения, которое не может быть напечатано в России, и состоит оно из четырёх частей — личной исповеди, разбора церковных толкований, собственного «соединения» четырёх Евангелий и изложения «настоящего смысла» христианского учения. Иначе говоря, Толстой не столько читал Евангелие, сколько писал его заново. Он выступал не как свидетель, а как автор.

И что же он «изложил»? Человек — сын бесконечного начала, но не плотью, а духом. Бог — не личный Творец, а безличное «разумение жизни». Жизнь временная — лишь пища жизни истинной. Царство Божие — внутри человека. Спасение — в исполнении нравственных заповедей. Никакого воплощения, никакого воскресения, никакого искупления. Христос — учитель, подобный Будде или Конфуцию, указывающий путь, но не спасающий. Толстой выбросил из Евангелий рождение от Девы, чудеса, воскресение, вознесение — всё, что говорило о Христе как о Боге. Он оставил только этику: люби ближнего, не противись злу, живи настоящим.
Но вот в чём беда. Оставив только этику, он потерял и этику. Потому что этика без Бога — это не этика, а моральный произвол. Если нет личного Творца, если нет греха, если нет суда, если нет воскресения, то почему, собственно, нельзя убивать? Почему нельзя лгать? Почему нельзя ненавидеть? Толстой отвечал: потому что так учил Христос. Но если Христос — только учитель, а не Бог, то почему Его слово обязательно? Учителей много. Одни говорят одно, другие — другое. Толстой сам это почувствовал. Он всю жизнь искал основания для нравственности и не находил его вне живого Бога. И потому его учение о «непротивлении злу» повисло в воздухе — красивое, но беспочвенное.

Где Толстой сам себя опроверг

Самое убийственное свидетельство против толстовства — не внешняя критика, а внутреннее противоречие. Толстой не смог вычеркнуть из Евангелия то, что сам же объявил ненужным. В «Учении Христа, изложенном для детей», в главе о прощальной трапезе, он передаёт слова Христа над чашей: это кровь, проливаемая за грехи мира. Не за грехи отдельного человека, не за ошибки учеников — за грехи всего мира. Приобщение к Крови и Телу Спасителя мира.

Это язык жертвы, а не язык морального наставления. Если Христос лишь учитель, чья кровь может иметь силу, достаточную для прощения грехов всего мира? Учитель умирает за свои убеждения, но его смерть не становится жертвой, очищающей других. Толстой сам создал учение, в котором для такой жертвы нет места. И всё же он не смог вычеркнуть её из текста. Он остановился перед чашей и произнёс слова о крови. И этим подтвердил то, что хотел уничтожить.
Он доказал не то, что хотел. Он доказал, что Евангелие нельзя переписать, не разрушив его. Он подтвердил не свою правоту, а правоту того текста, который пытался переделать. Человек может отвергать догматы, спорить с церковью, искать свой путь. Но когда он доходит до слов о крови, проливаемой за грехи мира, он оказывается перед выбором, который нельзя обойти. Толстой, сам того не желая, показал, что этот выбор существует и что от него нельзя уклониться.

«Перевёртыш»: Уолш и другие

Нил Дональд Уолш — американец, который в девяностых годах прошлого века начал записывать «ответы Бога» в блокнот и издавать их как беседы. Его книги стали бестселлерами. Его «Бог» говорит: я никого не прощаю, потому что нечего прощать; не существует правильного и неправильного; всё приемлемо в глазах Бога, ибо как может Бог не принять то, что есть. Гитлер попал в рай. Ад и рай — это состояния сознания. Грех — иллюзия. Религия не нужна. Обратитесь к духовности, забудьте религию. Она не во благо.

Это тот же перевёртыш, что и у Толстого, только доведённый до логического конца. Толстой говорил: Христос — учитель, а не Бог. Уолш говорит: Бог — это энергия, а не Личность. Толстой говорил: спасение — в исполнении заповедей. Уолш говорит: греха нет, так что и спасаться не от чего. Толстой выбрасывал из Евангелия чудеса. Уолш выбрасывает из Евангелия вообще всё, кроме слов «любовь» и «Бог», которые он наполняет собственным содержанием.

И вот что важно: Уолш не был бы возможен без Толстого. Толстой проложил дорогу. Он показал, что Евангелие можно переписывать, что Христа можно понижать в звании, что догматы можно объявлять человеческими выдумками. Уолш просто продолжил движение. Толстой остановился перед чашей. Уолш не остановился ни перед чем. Он объявил, что зло и добро относительны, что Бог любит Гитлера так же, как и всех остальных. Это не «духовность», это нравственный хаос. И это прямой результат той операции, которую начал Толстой: отделить этику от Бога, оставить заповеди без Заповедающего, оставить слова без Того, Кто их произнёс.
Но Библия говорит иное. Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким. У Бога, по Библии, резкая, непреодолимая разница между добром и злом. Он не «принимает всё», потому что «всё есть часть Его». Он судит. Он прощает. Он спасает. И Он не безличная энергия, а Личность, которая говорит: Я Господь, Бог твой. Уолш предлагает читателю «Бога», частью которого является Гитлер. Стоило бы искать такого «бога» и стремиться к нему? Можно ли было бы связывать свои надежды с «богом», для которого одинаково приемлемы добро и зло, правда и обман?

Урок

Толстой и Уолш — не просто «еретики». Это перевёртыши. Они берут Евангелие и переворачивают его. Где сказано «Бог стал человеком», они читают «человек стал Богом». Где сказано «кровь проливается за грехи», они читают «кровь ничего не значит». Где сказано «узкий путь ведёт в жизнь», они читают «все пути ведут к Богу». Их рекомендации нужно исполнить в точности наоборот. Если они говорят «не судите», значит, суд существует. Если они говорят «греха нет», значит, грех есть. Если они говорят «Бог — это энергия», значит, Бог — это Личность. Если они говорят «религия не нужна», значит, нужна — не как обряд, а как живая связь с живым Богом.

Плата за искажение Евангелия — безумие. Не потому, что Бог мстит за неправильные мысли. А потому, что искажение разрушает саму способность человека видеть реальность. Толстой запутался в своих рассуждениях и умер, не найдя покоя. Уолш заработал миллионы на книге, в которой «Бог» говорит, что Гитлер в раю. Это ли не безумие? Это ли не наглядный урок для всех последующих перевёртышей?
Евангелие нельзя улучшить. Его можно только принять или отвергнуть. Толстой пытался улучшить — и запутался. Уолш пытался улучшить — и создал карикатуру. Их последователи будут пытаться снова. И снова запутаются. Потому что текст сильнее того, кто его переписывает. И слова о крови, проливаемой за грехи мира, останутся в Евангелии, сколько бы ножниц ни было пущено в ход.