Я разрешу себе рассвет в ладонях Бога

Как жалко мне терять рассвет,
В котором я, как воздух, растворяюсь.
Мне небо подарило Божий свет,
Но в день побед я болью слёзно каюсь,

Что пепел моих мыслей тороплив,
Нечаянно теряет звуки ветра
И, перед каждым словом прихотлив,
Не замечает ни тепла, ни света.

Я в том своём рождении свята,
Но мой рассвет беззвучно безобразен,
Мой запах соткан нитями холста,
Церковным золотом, рисующий проклятье.

Не от стыда — от праведных молитв
Взойдёт мой дух перед иудом Нида,
И тёплый порох, что во мне горит,
Обогатит золой мои флюиды.

Горчит, как затихают от стыда
Неряшливо проклятые коренья.
Они отравят пылью без следа
Мои слова, лечившие терпенье.

И воля вся, что держит кулаки,
Не бьёт о поступь дремлющим бурьяном.
Я уважаю ваши сквозняки,
Что не касаются моих хрустальных нравов.

Откуда этот многоликий сброд,
Веривший дар по острому сюжету?
А я, Ногая, покидаю храм, что ворошит
Моей судьбы заветы.

Я ухожу без повода в печать,
Где острым молотом искра пронзает плоть,
Как набивной, не на одёжке,  шрам,
А в самом сердце выжигая робость.

Вот так и прорастает решето,
Сияющее в небе ярким скрипом.
Я подарила миру полотно,
Читая вечности своей молитву.

Я не стыжусь за проповедью слов,
Они способны видеть даже в луже,
И где рассвет встречает одного —
Там сотни душ спасаются от стужи.

Я не ищу признанья у толпы,
Мне чужд её навязчивый порядок.
Мои слова — не сбитые столбы,
Где след души, пронзителен и сладок.

Пусть мой рассвет теряется во мгле,
И пепел мыслей заметает вьюга,
Я остаюсь на выжженной земле
Единственным хранителем и другом

Для каждой строчки, брошенной в печать,
Для каждой раны, выжженной на сердце.
Я научилась в тишине молчать,
Чтоб вечностью своей согреться тленно.

И этот мир, что многолик и груб,
Не сломит дух, не выстудит дыханья.
Я пью рассвет с трепещущих мне  губ,
В ладонях Бога наше мироздание.