Египетские ночи от Пушкина до Берлина

 Предисловие:   
При подготовке к ежегодным пушкинским торжествам в Лос-Анджелесе у моих друзей из ProKnowledge возникла смелая идея: предложить мне написать продолжение незавершённых «Египетских ночей» А. С. Пушкина.
Задача ответственная и серьёзная. Прикоснуться к пушкинскому тексту – значит соединить любовь к его наследию с немалой мерой собственной дерзости.
И всё же я решился: мне казалось, что мой опыт поэта позволяет взяться за эту работу.
Сегодня, имея в распоряжении такой мощный инструмент, как ChatGPT, я решил воспользоваться его возможностями. За несколько секунд он предложил развёрнутый вариант продолжения. Прозаическую часть я принял без изменений. Поэтическая же потребовала существенной художественной переработки.
Первоначальный черновик дал материал для дальнейшей работы. Затем последовали пересмотр строк, уточнение образов, работа над ритмом и рифмами, психологией героев и смыслом финала. ChatGPT участвовал в обсуждении, предлагал варианты и помогал проверять новые редакции. Его помощь была значительной, хотя и его предложения, и его оценки требовали критического рассмотрения.
Эта работа заставила меня задуматься о том, что означает поэтическое мастерство при работе с искусственным интеллектом. Оно проявляется в способности различить удачную и приблизительную строку, почувствовать несоответствие слова переживанию, увидеть последствия небольшого изменения для всего произведения. Оно требует слуха к ритму, точности рифмы и внимания к смыслу. Именно такими решениями определяется художественный облик окончательного текста.
Я мог бы работать самостоятельно, как работал до появления этого инструмента, – дольше и с большими усилиями. Но в данном случае выбрал другой путь: использовал предложенный ИИ черновик и переработал его в соответствии со своим пониманием поэзии и замыслом продолжения.
Поэтому происхождение текста обозначаю прямо: первоначальный вариант предложен ChatGPT; последующая художественная переработка выполнена мною в диалоге с ним. За выбор окончательной редакции и её представление читателю отвечаю я.
Итак, предлагаю вниманию читателя «Египетские ночи» А. С. Пушкина с продолжением, подготовленным мною при участии ChatGPT. Это мой вариант завершения произведения, оставленного поэтом незаконченным.
Анатолий Берлин
2026               
                Александр Пушкин
                Египетские ночи
                Глава I
                — Quel est cet homme?
                — На c'est un bien grand talent, il fait de sa voix tout ce qu'il veut.
                — Il devrait bien, madame, s'en faire une culotte 1.
         Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его, бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение. Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем.
         Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) — как бы то ни было, несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия. Возвратится ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о расстроенных своих делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? — красавица его покупает себе альбом в Английском магазине и ждет уж элегии. Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле, тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла! Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия, запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был удерживаться от какой-нибудь грубости.
         Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в руках. Трудно поверить, до каких мелочей мог доходить человек, одаренный, впрочем, талантом и душою. Он прикидывался то страстным охотником до лошадей, то отчаянным игроком, то самым тонким гастрономом; хотя никак не мог различить горской породы от арабской, никогда не помнил козырей и втайне предпочитал печеный картофель всевозможным изобретениям французской кухни. Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах, и на всяком званом вечере был так же неизбежим, как резановское мороженое.
         Однако ж он был поэт, и страсть его была неодолима: когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастие. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь и слыша поминутно славный вопрос: не написали ли вы чего-нибудь новенького?
         Однажды утром Чарский чувствовал то благодатное расположение духа, когда мечтания явственно рисуются перед вами и вы обретаете живые, неожиданные слова для воплощения видений ваших, когда стихи легко ложатся под перо ваше и звучные рифмы бегут навстречу стройной мысли. Чарский погружен был душою в сладостное забвение... и свет, и мнение света, и его собственные причуды для него не существовали. Он писал стихи.
         Вдруг дверь его кабинета скрыпнула, и незнакомая голова показалась. Чарский вздрогнул и нахмурился.
         — Кто там? — спросил он с досадою, проклиная в душе своих слуг, никогда не сидевших в передней.
          Незнакомец вошел.
         Он был высокого росту — худощав и казался лет тридцати. Черты смуглого его лица были выразительны: бледный высокий лоб, осененный черными клоками волос, черные сверкающие глаза, орлиный нос и густая борода, окружающая впалые желто-смуглые щеки, обличали в нем иностранца. На нем был черный фрак, побелевший уже по швам; панталоны летние (хотя на дворе стояла уже глубокая осень); под истертым черным галстуком на желтоватой манишке блестел фальшивый алмаз; шершавая шляпа, казалось, видала и вёдро и ненастье. Встретясь с этим человеком в лесу, вы приняли бы его за разбойника; в обществе — за политического заговорщика; в передней — за шарлатана, торгующего эликсирами и мышьяком.
         — Что вам надобно? — спросил его Чарский на французском языке.
         — Signor, — отвечал иностранец с низкими поклонами, — Lei voglia perdonarmi se... 2Чарский не предложил ему стула и встал сам, разговор продолжался на итальянском языке.
         — Я неаполитанский художник, — говорил незнакомый, — обстоятельства принудили меня оставить отечество; я приехал в Россию в надежде на свой талант.
         Чарский подумал, что неаполитанец собирается дать несколько концертов на виолончели и развозит по домам свои билеты. Он уже хотел вручить ему свои двадцать пять рублей и скорее от него избавиться, но незнакомец прибавил:
         — Надеюсь, Signor, что вы сделаете дружеское вспоможение своему собрату и введете меня в дома, в которые сами имеете доступ.
         Невозможно было нанести тщеславию Чарского оскорбления более чувствительного. Он спесиво взглянул на того, кто назывался его собратом.
         — Позвольте спросить, кто вы такой и за кого вы меня принимаете? — спросил он, с трудом удерживая свое негодование.
         Неаполитанец заметил его досаду.
         — Signor, — отвечал он запинаясь... — ho creduto... ho sentito... la vostra Eccellenza mi perdoner;... 3
            — Что вам угодно? — повторил сухо Чарский.
         — Я много слыхал о вашем удивительном таланте; я уверен, что здешние господа ставят за честь оказывать всевозможное покровительство такому превосходному поэту, — отвечал итальянец, — и потому осмелился к вам явиться...
         — Вы ошибаетесь, Signor, — прервал его Чарский. — Звание поэтов у нас не существует. Наши поэты не пользуются покровительством господ; наши поэты сами господа, и если наши меценаты (черт их побери!) этого не знают, то тем хуже для них. У нас нет оборванных аббатов, которых музыкант брал бы с улицы для сочинения libretto 4. У нас поэты не ходят пешком из дому в дом, выпрашивая себе вспоможения. Впрочем, вероятно вам сказали в шутку, будто я великий стихотворец. Правда, я когда-то написал несколько плохих эпиграмм, но, слава богу, с господами стихотворцами ничего общего не имею и иметь не хочу.
         Бедный итальянец смутился. Он поглядел вокруг себя. Картины, мраморные статуи, бронзы, дорогие игрушки, расставленные на готических этажерках, — поразили его. Он понял, что между надменным dandy 5, стоящим перед ним в хохлатой парчовой скуфейке, в золотистом китайском халате, опоясанном турецкой шалью, и им, бедным кочующим артистом, в истертом галстуке и поношенном фраке, ничего не было общего. Он проговорил несколько несвязных извинений, поклонился и хотел выйти. Жалкий вид его тронул Чарского, который, вопреки мелочам своего характера, имел сердце доброе и благородное. Он устыдился раздражительности своего самолюбия.
         — Куда ж вы? — сказал он итальянцу. — Постойте... Я должен был отклонить от себя незаслуженное титло и признаться вам, что я не поэт. Теперь поговорим о ваших делах. Я готов вам услужить, в чем только будет возможно. Вы музыкант?
         — Нет, Eccelenza! 6 — отвечал итальянец, — я бедный импровизатор.
         —     Импровизатор! — вскрикнул Чарский, почувствовав всю жестокость своего обхождения. — Зачем же вы прежде не сказали, что вы импровизатор? — и Чарский сжал ему руку с чувством искреннего раскаяния.
         Дружеский вид его ободрил итальянца. Он простодушно разговорился о своих предположениях. Наружность его не была обманчива; ему деньги были нужны; он надеялся в России кое-как поправить свои домашние обстоятельства. Чарский выслушал его со вниманием.
         — Я надеюсь, — сказал он бедному художнику, — что вы будете иметь успех: здешнее общество никогда еще не слыхало импровизатора. Любопытство будет возбуждено; правда, итальянский язык у нас не в употреблении, вас не поймут; но это не беда; главное — чтоб вы были в моде.
         — Но если у вас никто не понимает итальянского языка, — сказал, призадумавшись, импровизатор, — кто ж поедет меня слушать?
         — Поедут — не опасайтесь: иные из любопытства, другие, чтоб провести вечер как-нибудь, третьи, чтоб показать, что понимают итальянский язык; повторяю, надобно только, чтоб вы были в моде; а вы уж будете в моде, вот вам моя рука.
         Чарский ласково расстался с импровизатором, взяв себе его адрес, и в тот же вечер он поехал за него хлопотать.
                Глава II
                Я царь, я раб, я червь, я бог.
                Державин.
         На другой день Чарский в темном и нечистом коридоре трактира отыскивал 35-ый номер. Он остановился у двери и постучался. Вчерашний итальянец отворил ее.
         — Победа! — сказал ему Чарский, — ваше дело в шляпе. Княгиня ** дает вам свою залу; вчера на рауте я успел завербовать половину Петербурга; печатайте билеты и объявления. Ручаюсь вам если не за триумф, то по крайней мере за барыш...
         — А это главное! — вскричал итальянец, изъявляя свою радость живыми движениями, свойственными южной его породе. — Я знал, что вы мне поможете. Corpo di Bacco! 7 Вы поэт, так же, как и я; а что ни говори, поэты славные ребята! Как изъявлю вам мою благодарность? постойте... хотите ли выслушать импровизацию?
         — Импровизацию!.. разве вы можете обойтиться и без публики, и без музыки, и без грома рукоплесканий?
          — Пустое, пустое! где найти мне лучшую публику? Вы поэт, вы поймете меня лучше их, и ваше тихое ободрение дороже мне целой бури рукоплесканий... Садитесь где-нибудь и задайте мне тему.
         Чарский сел на чемодане (из двух стульев, находившихся в тесной конурке, один был сломан, другой завален бумагами и бельем). Импровизатор взял со стола гитару — и стал перед Чарским, перебирая струны костливыми пальцами и ожидая его заказа.
         — Вот вам тема, — сказал ему Чарский: — поэт сам избирает предметы для своих песен; толпа не имеет права управлять его вдохновением.
         Глаза итальянца засверкали, он взял несколько аккордов, гордо поднял голову, и пылкие строфы, выражение мгновенного чувства, стройно излетели из уст его... Вот они, вольно переданные одним из наших приятелей со слов, сохранившихся в памяти Чарского.
Поэт идет: открыты вежды,
Но он не видит никого;
А между тем за край одежды
Прохожий дергает его...
«Скажи: зачем без цели бродишь?
Едва достиг ты высоты,
И вот уж долу взор низводишь
И низойти стремишься ты.
На стройный мир ты смотришь смутно;
Бесплодный жар тебя томит;
Предмет ничтожный поминутно
Тебя тревожит и манит.
Стремиться к небу должен гений,
Обязан истинный поэт
Для вдохновенных песнопений
Избрать возвышенный предмет».
– Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несет,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждет?
Зачем от гор и мимо башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На чахлый пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу
И сердцу девы нет закона.
Таков поэт: как Аквилон
Что хочет, то и носит он
– Орлу подобно, он летает
И, не спросясь ни у кого,
Как Дездемона избирает
Кумир для сердца своего.
         Итальянец умолк... Чарский молчал, изумленный и растроганный.
         — Ну что? — спросил импровизатор. Чарский схватил его руку и сжал ее крепко.
         — Что? — спросил импровизатор, — каково?
         — Удивительно, — отвечал поэт. — Как! Чужая мысль чуть коснулась вашего слуха и уже стала вашею собственностию, как будто вы с нею носились, лелеяли, развивали ее беспрестанно. Итак, для вас не существует ни труда, ни охлаждения, ни этого беспокойства, которое предшествует вдохновению?.. Удивительно, удивительно!..
         Импровизатор отвечал:
         — Всякой талант неизъясним. Каким образом ваятель в куске каррарского мрамора видит сокрытого Юпитера и выводит его на свет, резцом и молотом раздробляя его оболочку? Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными однообразными стопами? — Так никто, кроме самого импровизатора, не может понять эту быстроту впечатлений, эту тесную связь между собственным вдохновением и чуждой внешнею волею — тщетно я сам захотел бы это изъяснить. Однако... надобно подумать о моем первом вечере. Как вы полагаете? Какую цену можно будет назначить за билет, чтобы публике не слишком было тяжело и чтобы я между тем не остался в накладе? Говорят, la signora Catalani 8 брала по 25 рублей? Цена хорошая...
         Неприятно было Чарскому с высоты поэзии вдруг упасть под лавку конторщика; но он очень хорошо понимал житейскую необходимость и пустился с итальянцем в меркантильные расчеты. Итальянец при сем случае обнаружил такую дикую жадность, такую простодушную любовь к прибыли, что он опротивел Чарскому, который поспешил его оставить, чтобы не совсем утратить чувство восхищения, произведенное в нем блестящим импровизатором. Озабоченный итальянец не заметил этой перемены и проводил его по коридору и по лестнице с глубокими поклонами и уверениями в вечной благодарности.
                Глава III
                Цена за билет 10 рублей; начало в 7 часов.
                Афишка.
         Зала княгини ** отдана была в распоряжение импровизатору. Подмостки были сооружены; стулья расставлены в двенадцать рядов; в назначенный день, с семи часов вечера, зала была освещена, у дверей перед столиком для продажи и приема билетов сидела старая долгоносая женщина в серой шляпе с надломленными перьями и с перстнями на всех пальцах. У подъезда стояли жандармы. Публика начала собираться. Чарский приехал из первых. Он принимал большое участие в успехе представления и хотел видеть импровизатора, чтоб узнать, всем ли он доволен. Он нашел итальянца в боковой комнатке, с нетерпением посматривающего на часы. Итальянец одет был театрально; он был в черном с ног до головы; кружевной воротник его рубашки был откинут, голая шея своею странной белизною ярко отделялась от густой и черной бороды, волоса опущенными клоками осеняли ему лоб и брови. Все это очень не понравилось Чарскому, которому неприятно было видеть поэта в одежде заезжего фигляра. Он после короткого разговора возвратился в залу, которая более и более наполнялась.
          Вскоре все ряды кресел были заняты блестящими дамами; мужчины стесненной рамою стали у подмостков, вдоль стен и за последними стульями. Музыканты с своими пульпитрами занимали обе стороны подмостков. Посредине стояла на столе фарфоровая ваза. Публика была многочисленна. Все с нетерпением ожидали начала; наконец в половине осьмого музыканты засуетилися, приготовили смычки и заиграли увертюру из «Танкреда». Все уселось и примолкло, последние звуки увертюры прогремели... И импровизатор, встреченный оглушительным плеском, поднявшимся со всех сторон, с низкими поклонами приближился к самому краю подмостков.
         Чарский с беспокойством ожидал, какое впечатление произведет первая минута, но он заметил, что наряд, который показался ему так неприличен, не произвел того же действия на публику. Сам Чарский не нашел ничего в нем смешного, когда увидел его на подмостках, с бледным лицом, ярко освещенным множеством ламп и свечей. Плеск утих; говор умолк... Итальянец, изъясняясь на плохом французском языке, просил господ посетителей назначить несколько тем, написав их на особых бумажках. При этом неожиданном приглашении все молча поглядели друг на друга и никто ничего не отвечал. Итальянец, подождав немного, повторил свою просьбу робким и смиренным голосом. Чарский стоял под самыми подмостками; им овладело беспокойство; он предчувствовал, что дело без него не обойдется и что принужден он будет написать свою тему. В самом деле, несколько дамских головок обратились к нему и стали вызывать его сперва вполголоса, потом громче и громче. Услыша имя его, импровизатор отыскал его глазами у своих ног и подал ему карандаш и клочок бумаги с дружескою улыбкою. Играть роль в этой комедии казалось Чарскому очень неприятно, но делать было нечего; он взял карандаш и бумагу из рук итальянца, написал несколько слов; итальянец, взяв со стола вазу, сошел с подмостков, поднес ее Чарскому, который бросил в нее свою тему. Его пример подействовал; два журналиста, в качестве литераторов, почли обязанностию написать каждый по теме; секретарь неаполитанского посольства и молодой человек, недавно возвратившийся из путешествия, бредя о Флоренции, положили в урну свои свернутые бумажки; наконец, одна некрасивая девица, по приказанию своей матери, со слезами на глазах написала несколько строк по-итальянски и, покраснев по уши, отдала их импровизатору, между тем как дамы смотрели на нее молча, с едва заметной усмешкою. Возвратясь на свои подмостки, импровизатор поставил урну на стол и стал вынимать бумажки одну за другой, читая каждую вслух:
         Семейство Ченчи.(La famiglia dei Cenci.)
         L'ultimo giorno di Pompe;a.
         Cleopatra e i suoi amanti.
         La primavera veduta da una prigione.
         Il trionfo di Tasso 9.
         — Что прикажет почтенная публика? — спросил смиренный итальянец, — назначит ли мне сама один из предложенных предметов или предоставит решить это жребию?..
         —     Жребий!.. — сказал один голос из толпы.
         — Жребий, жребий! — повторила публика.
         Импровизатор сошел опять с подмостков, держа в руках урну, и спросил: — Кому угодно будет вынуть тему? — Импровизатор обвел умоляющим взором первые ряды стульев. Ни одна из блестящих дам, тут сидевших, не тронулась. Импровизатор, не привыкший к северному равнодушию, казалось, страдал... вдруг заметил он в стороне поднявшуюся ручку в белой маленькой перчатке; он с живостию оборотился и подошел к молодой величавой красавице, сидевшей на краю второго ряда. Она встала безо всякого смущения и со всевозможною простотою опустила в урну аристократическую ручку и вынула сверток.
         — Извольте развернуть и прочитать, — сказал ей импровизатор. Красавица развернула бумажку и прочла вслух:
         — Cleopatra e i suoi amanti.
         Эти слова произнесены были тихим голосом, но в зале царствовала такая тишина, что все их услышали. Импровизатор низко поклонился прекрасной даме с видом глубокой благодарности и возвратился на свои подмостки.
         — Господа, — сказал он, обратясь к публике, — жребий назначил мне предметом импровизации Клеопатру и ее любовников. Покорно прошу особу, избравшую эту тему, пояснить мне свою мысль: о каких любовниках здесь идет речь, perch; la grande regina aveva molto...  10
             При сих словах многие мужчины громко засмеялись. Импровизатор немного смутился.
         — Я желал бы знать, — продолжал он, — на какую историческую черту намекала особа, избравшая эту тему... Я буду весьма благодарен, если угодно ей будет изъясниться.
         Никто не торопился отвечать. Несколько дам оборотили взоры на некрасивую девушку, написавшую тему по приказанию своей матери. Бедная девушка заметила это неблагосклонное внимание и так смутилась, что слезы повисли на ее ресницах... Чарский не мог этого вынести и, обратясь к импровизатору, сказал ему на итальянском языке:
         — Тема предложена мною. Я имел в виду показание Аврелия Виктора, который пишет, будто бы Клеопатра назначила смерть ценою своей любви и что нашлись обожатели, которых таковое условие не испугало и не отвратило... Мне кажется, однако, что предмет немного затруднителен... не выберете ли вы другого?..
         Но уже импровизатор чувствовал приближение бога... Он дал знак музыкантам играть... Лицо его страшно побледнело, он затрепетал как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело, покрытое каплями пота... и вдруг шагнул вперед, сложил крестом руки на грудь... музыка умолкла...
Импровизация началась.
Чертог сиял. Гремели хором
Певцы при звуке флейт и лир.
Царица голосом и взором
Свой пышный оживляла пир;
Сердца неслись к ее престолу,
Но вдруг над чашей золотой
Она задумалась и долу
Поникла дивною главой...
И пышный пир как будто дремлет,
Безмолвны гости. Хор молчит.
Но вновь она чело подъемлет
И с видом ясным говорит:
В моей любви для вас блаженство?
Блаженство можно вам купить...В
немлите ж мне: могу равенство
Меж нами я восстановить.
Кто к торгу страстному приступит?
Свою любовь я продаю;
Скажите: кто меж вами купит
Ценою жизни ночь мою?
—Рекла — и ужас всех объемлет,
И страстью дрогнули сердца...
Она смущенный ропот внемлет
С холодной дерзостью лица,
И взор презрительный обводит
Кругом поклонников своих...
Вдруг из толпы один выходит,
Вослед за ним и два других.
Смела их поступь; ясны очи;
Навстречу им она встает;
Свершилось: куплены три ночи,
И ложе смерти их зовет.
Благословенные жрецами,
Теперь из урны роковой
Пред неподвижными гостями
Выходят жребии чредой.
И первый — Флавий, воин смелый,
В дружинах римских поседелый;
Снести не мог он от жены
Высокомерного презренья;
Он принял вызов наслажденья,
Как принимал во дни войны
Он вызов ярого сраженья.
За ним Критон, младой мудрец,
Рожденный в рощах Эпикура,
Критон, поклонник и певец
Харит, Киприды и Амура...
Любезный сердцу и очам,
Как вешний цвет едва развитый,
Последний имени векам
Не передал. Его ланиты
Пух первый нежно отенял;
Восторг в очах его сиял;
Страстей неопытная сила
Кипела в сердце молодом...
И грустный взор остановила
Царица гордая на нем.
— Клянусь... — о матерь наслаждений,
Тебе неслыханно служу,
На ложе страстных искушений
Простой наемницей всхожу.
Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари,
О боги грозного Аида,
Клянусь — до утренней зари
Моих властителей желанья
Я сладострастно утомлю
И всеми тайнами лобзанья
И дивной негой утолю.
Но только утренней порфирой
Аврора вечная блеснет,
Клянусь — под смертною секирой
Глава счастливцев отпадет.
1 Что это за человек? — О, это большой талант; из своего голоса он делает все, что захочет. — Ему бы следовало, сударыня, сделать из него себе штаны (франц.).
2 Синьор... простите меня, пожалуйста, если... (итал.)
3 Синьор... я думал... я считал... ваше сиятельство, простите меня... (итал.)
4 либретто (итал.).
5 дэнди, щеголь (англ.).
6 ваше сиятельство (итал.).
7 Черт возьми! (итал.)
8 госпожа Каталани (итал.).
9 Семейство Ченчи. — Последний день Помпеи. — Клеопатра и ее любовники. — Весна,  видимая из темницы. — Триумф Тассо (итал.).
10 потому что у великой царицы было много... (итал.).
;
;
Анатолий Берлин, ChatGPT, Claude
Умолкла. В тягостном молчанье
Стояли трое на ковре,
И лишь светильников мерцанье
Вечерней вторило заре.
Раб замер у дверей чертога,      
Жрец урну тёмную держал,
И жребии по воле бога
Торжественно он оглашал.
А Нил катился величаво,
Играя бережно волной;
Троим счастливцам дали право
Взойти на плаху чередой.
И каждый ждал единой ночи,
С доверьем, не боясь интриг;
А Клеопатры стан и очи
Им обещали счастья миг.
Любовь и жизнь, тщеславье, слава 
В рассветной схватке роковой
Сплелись... А царская забава –
Лишь прихоть женщины земной.
Ей клятв безумных было мало...
Откинув пурпурную ткань,
Она безмолвно принимала
Любви условленную  дань.
Вот Флавий входит, взор суровый
На лик любезный устремил;
И меч, к сражениям готовый,
У ложа молча положил.
«Ты не трепещешь?» 
                – «В дни сражений
Я смерти в очи заглянул
И скорбь житейских унижений
Я полной мерою хлебнул.»
Она к устам его склонилась,
Он ощутил дыханья зной,
И в сердце старом возродилось
Желанье ласки покупной.
Он позабыл шатры, походы,
И Рим, и шумные пиры;
Ему казалось: жизни годы
Бегут назад – до той поры,
Когда, ещё не зная славы,
Гулял он с девой у ручья
И слышал, как среди дубравы
Та дева молвила: «Твоя».
Уж влажны, смяты покрывала; 
Он встал. Из тёмного угла
Она недвижно наблюдала,
Как тень по мрамору ползла.
А Флавий что ж? Хоть сед, но строен,
Свой меч подъяв одной рукой,
Улыбки царской удостоен,
Он вышел твёрдою стопой.
Вторая ночь. Критон беспечный
Вошёл с улыбкой на устах.
Венок, увы, недолговечный,
Благоухал в его кудрях.
«Оставь печаль, – сказал он, – время
Не возвращается назад;
Зачем же мы несём то бремя,
Что боги смертным нам сулят?
Мы завтра будем прахом хладным;
Сегодня жизнь принадлежит
Устам твоим прохладным, жадным
И сердцу, что ещё стучит».
Критон – поэт, певец Киприды,*
Эпикуреец, острослов, –
Не знал ни страха, ни обиды,
Но к смерти не был он готов.
И страх свой шуткою скрывая,
Он слушал шорох у дверей,
Царицы ласки принимая,
Боялся утренних лучей.
И, дрожь скрывая неумело,
Прервал изысканную речь:
«Светает?»
                – «Нет, не посветлело».
«Вели светильники зажечь».
Заря белела. Он, пылая, 
Приник к груди её… Она
Смотрела молча, сознавая,
Что чаша выпита до дна.
Он вышел с робкою мольбою; 
Его шаги ещё неслись,
А над свершившейся судьбою
Лучи рассвета разлились.
Царица долго не вставала, 
Лежа, блаженствуя, нагой...
Критона тень не оживала
И не тревожила покой.
Настала третья ночь. Без зова 
Последним юноша вошёл.
И встал – ни шутки, ни полслова –
Он для царицы не нашёл;
Она сама к нему склонилась
И руку тонкую взяла,
И лишь помедливши, решилась
Коснуться бледного чела.
«Ты знаешь цену?»
                – «Знаю».
                «Боги, 
Зачем ты здесь?» – «Ты позвала».
Она взметнулась, вся в тревоге:
«Ты молод… Жизнь тебе мила?»
– «Твой лик на празднике Исиды**
Я лишь однажды зрел вдали,
Без сна, под сенью пирамиды
С тех пор все дни мои текли.»
Звучали трепетно и мило
Его слова, лаская слух.
Она, признаться, не любила
Ни сонм властителей, ни слуг.
Она привыкла к лести страстной,
К упрёкам ревности пустой,
Но эта нежность, этот ясный
Взор юноши – родник живой.
Дитя надежд, любимец Нила 
К печальной участи готов,
Ушёл, а память всё хранила
След ласк и шёпот нежных слов.
Всё замерло. Привыкший к зною,
Проснулся город – день вставал;
Рыбак с убогою ладьёю
Свой первый парус подымал.
И как свидетель вожделенья,
Лежал забытый им цветок,
Она нагнулась… на мгновенье
Её рассудок занемог.
Но раздалися за стеною
Удар и крик, и голоса,
И затуманились слезою
Её прекрасные глаза;
К царице в пышную обитель   
– Ход выполнения недолг –
Явился казни исполнитель:
«Finitum est!***» – и вдруг умолк;
Стояла – воплощенье власти –
– Лицо белее всех белил –
Но ни следа минутной страсти
Палач в лице не различил;
Она велела: «Пир пусть грянет!
Пусть льётся радостно вино!
Никто пусть утра не вспомянет!»
(Любовникам уж всё равно.)
И вновь светился взор царицы,
Гудел хмельной, беспечный двор»,
Сверкали дальние зарницы,
Пленял величественный хор.
Но кубка влажными устами
Коснувшись, вдруг произнесла:
«Алкающих меня ночами
Пусть будет больше – несть числа!»
* Киприда – одно из имён Афродиты
** Исида – богиня материнства, женственности.
     Клеопатра отождествляла себя с этой богиней.
*** Свершилось
         Импровизатор умолк. Несколько мгновений никто не шевелился. Казалось, вся зала ожидала ещё одного стиха; но итальянец стоял с опущенными руками и смотрел перед собою, как человек, внезапно пробуждённый и ещё не узнающий места, где он находится.
         Наконец раздались рукоплескания. Они начались в задних рядах, подхвачены были мужчинами у стен и скоро заглушили всё. Итальянец вздрогнул, провёл рукою по лицу и стал кланяться.
         — Bravo! Bravissimo! — кричал молодой путешественник, желая, вероятно, доказать, что не даром прожил две недели во Флоренции.
         Дамы заговорили между собою. Одна находила предмет слишком жестоким; другая уверяла, что царица непременно должна была помиловать последнего любовника; третья, не понявшая ни слова, объявила, что итальянский язык несравненно приятнее французского.
         — Однако ж что сталось с молодым человеком? — спросила она у своего соседа.
         — Он умер, — отвечал тот.
         — Как жаль! А нельзя ли было иначе?
         Сосед пожал плечами. Он сам надеялся, что всё кончится свадьбою.
         Молодая красавица, вынувшая жребий, сидела неподвижно. Её веер был закрыт. Когда импровизатор приблизился к краю подмостков, она подняла на него глаза; итальянец поклонился ей особо, и она слегка наклонила голову. Некрасивая девушка всё ещё держала свой платок у лица. На сей раз мать не бранила её за слёзы.
         Чарский вышел из залы прежде, нежели итальянец успел его отыскать. Ему хотелось остаться одному. У подъезда он долго не мог найти своего человека и пошёл пешком, хотя дождь со снегом тотчас испортил его шляпу.
         Он думал о стихах, которых уже не мог вспомнить, и сердился на себя за то, что хотел их вспомнить. Отдельные слова возвращались к нему; но с ними возвращалось не прежнее чувство, а досада человека, которому показали драгоценность и тотчас её унесли.
                Глава IV
         На другой день итальянец явился к нему довольно рано. Он был опять в своём истёртом фраке; зато фальшивый алмаз на манишке блестел с прежнею бодростию.
         — Vittoria, signor! — вскричал он с порога. — Я ещё никогда не имел такого сбора. Правда, музыканты обошлись дорого; освещение также; а женщина у дверей уверяет, что некоторые господа прошли без билетов. Но всё-таки…
         Он вынул из кармана листок, покрытый цифрами.
         Чарский указал ему на кресло.
         — Скажите мне прежде, — перебил он, — зачем вы не спасли юношу?
Итальянец посмотрел на него с удивлением.
         — Которого юношу?
         — Последнего любовника Клеопатры.
         — *Ah! quel povero giovane!*; — сказал итальянец, улыбнувшись. — Вы ещё думаете о нём?
         — А вы уже забыли?
         — Почти. Я помню царицу; помню, что она хотела его спасти. Он не согласился.
         — Но это зависело от вас.
         — Вчера мне так не казалось.
Чарский замолчал.
Итальянец некоторое время вертел в руках свою шляпу. Потом, как бы извиняясь за ответ, прибавил:
         — Если б я знал всё наперёд, я, может быть, устроил бы их участь лучше. Но тогда надобно было бы написать поэму, а не импровизировать.
        — Вы её напишете?
        — Я? Нет. Завтра мне предложат другой предмет.
        Он опять взглянул на свои цифры и спросил, не следует ли за второй вечер назначить пятнадцать рублей вместо десяти. Чарский посоветовал ему оставить прежнюю цену. Итальянец тотчас согласился, но видно было, что согласие стоило ему некоторого усилия.
        Они простились дружески.
        Импровизатор дал ещё два вечера. На втором публика была многочисленнее, чем на первом; на третьем осталось несколько пустых рядов. К тому времени приехала новая певица, и любопытство Петербурга обратилось к ней. Итальянец, успевший поправить свои обстоятельства, благоразумно воспользовался остатком своей славы и уехал.
     Накануне отъезда он зашёл к Чарскому. Благодарность его была искренна и выражалась столькими поклонами, что Чарский наконец принуждён был взять его за обе руки.
        — Будете ли вы помнить нашу Клеопатру? — спросил он.
        — Вас я буду помнить, — отвечал итальянец. — *Addio, caro poeta.*;
На сей раз Чарский не отрёкся от своего звания.
        Через несколько недель один из приятелей застал его в кабинете. На столе лежали исписанные листы. Чарский хотел было накрыть их книгой, но передумал.
        — Что это? — спросил посетитель. — Вы опять пишете?
        — Как видите.
        — Неужели что-нибудь новенькое?
Чарский посмотрел на него и засмеялся.
        — Нет, — сказал он, — старое.
        Приятель, не ожидавший столь кроткого ответа, сел и стал рассказывать городские новости. Чарский слушал его рассеянно. Когда тот уехал, он придвинул к себе оставленные листы.
        За окнами шёл снег. В комнате было тихо. Чарский обмакнул перо и написал первую строку.
; Ах, этот бедный юноша! (итал.)
; Прощайте, дорогой поэт. (итал.
2026
Моё продолжение незавершённых «Египетских ночей» А. С. Пушкина, написанное с помощью искусственного интеллекта, можно послушать в моём исполнении здесь: