Вольные парафразы. Аугусто Роа Бастос

.



ПАРАГВАЙ

Аугусто Роа БАСТОС (1917-2005) – парагвайский поэт, романист, рассказчик.



***

Вздох буйвола, что переходит брод
К полям с кассавой, тлеет понемногу
Над мутною водой цветком тревоги,
Собою осветив небесный свод
И кукурузной мибы липкий рот,
Курипи-карлика кривые ноги,
И глиняные красные дороги,
На чьих ветвях дымится красный плод.

Вздох буйвола, что переходит брод,
Невидимая ловит паутина,
И чёрный буйвол напрягает спину,
Хрипит – ещё чуть-чуть, и упадёт
На отраженья тёмно-красных вод,
Увязнет сердцем в тёмно-красной глине.
 



ИТУРБЕ  (город в Парагвае, расположенный в департаменте Гуайра, в 210 км от столицы страны Асунсьона)
 
I

Забыв о падении с неба, сумерки в Итурбе, поднимаются из земли: сначала темнеет красная глиняная дорога, темнеет, будто обожжённый черепок, потом листья на маниоковом поле сворачиваются один за другим. У гуарани сумерки зовутся «кару», что значит «пожиратель». Пожирающий всё зримое, чтобы выплюнуть незримое. Старуха сидит на пороге тростниковой хижины, между пальцами – хлопковая нить, на конце нити – сухое кукурузное зерно, с вырезанным на нём крошечным лицом, различимым разве что у самого огня, но у самого огня зерно чернеет, лицо исчезает, и старуха вырезает новое, и снова подносит к огню, и снова его теряет, так что на земле выкладывается цепочка обугленных зёрен, в конце цепочки – чёрная курица, клюющая по одному, и с каждым склёванным зерном из вида исчезает дерево у дороги, соседская хижина,  сохнущая во дворе просторная льиклья (одежда). 

II

Река зовётся «Пилкомайо», но гуарани так её не называют, гуарани говорят «пири кома» – «вода рыб»: рыбы –  во множественном числе, вода – в единственном, рыб много, вода одна. Вода стоит неподвижно, как барабан, по которому ударили: поверхность ещё дрожит, а звука уже нет. Под водой что-то движется –  «ипиагуа», существо с человеческими ногами, следы его остаются на прибрежном иле, каждый след – только левая человеческая ступня, но пальцев шесть, шестой растёт на пятке, обращён назад, в сторону, откуда пришёл человек. Рыбак, увидев такой след, сматывает сеть и возвращается домой; ипиагуа пойдёт по следу, дойдёт до порога, войдёт в сон спящего, и человеку приснится, будто он идёт, идёт долго, приходит в пустынное место и просыпается на дне реки, во рту – водоросли, на водорослях – белый цветок, цветок во рту раскрывается медленно, медленно увядает. Потому рыбак перед порогом рассыпает пепел, на него кладёт лист горького апельсина: ипиагуа боится запаха горького апельсина, поворачивает обратно, и при повороте шестой палец на пятке чертит по пеплу борозду, похожую на след разозлённой змеи.


III

Посреди селения стоит «ибирапита» –  красное дерево, старше селения, старше стариков селения, старше самого старого старика, которого помнят старики. Кора красная, красная, как свёрнувшаяся кровь, холодная, как палец покойника. Ствол испещрён именами, самые ранние имена ушли в сердцевину, снаружи остался бугор, на бугре – трещина, из трещины сочится тёмный сок сладкий до приторности, приторный, как мёд, смешанный с гнилой папайей. Дети не подходят к дереву, в дупле живёт «курипи» –  карлик, чьи ступни повёрнуты назад, следы обращены в противоположную сторону, и потому кажется, будто он идёт к тебе из того места, куда ты направляешься, а на самом деле он удаляется. Курипи любит проказы: уводит ребёнка в глубь леса, а сам возвращается в хижину, принимает облик матери, садится у очага, ждёт возвращения ребёнка, ребёнок подходит к очагу, зовёт мать, курипи оборачивается, лицо –  материнское, а глаза –  цвета коры, красно-бурые, в них нет зрачков, а только вертикальная щель, в глубине которой что-то ползёт, ползёт, выползти не может.

IV

Старуха рассказывает у очага про «Тупа». Тупа – создатель, но Тупа не бог, Тупа – ветер, ветер, ещё не поднявшийся. Тупа сотворил человека, глина взята со дна Пилкомайо, но когда он поднимал её со дна, зацепил собственное отражение, отражение увязло в глине, Тупа стал его вытаскивать, вытащил раздробленным на бесчисленные осколки, подмешал их в глину, оттого у сотворённого человека отражения раздробленные, оттого живой человек чувствует, будто чего-то ему всегда недостаёт, недостающее – в другом человеке, или в дереве, или в ветре, человек всю жизнь ищет,  то что собрать невозможно. Старуха говорит, а пламя в очаге пляшет, не совпадая с речью, каждое слово ложится в промежуток между двумя скачками пламени, словно речь – нить, продетая сквозь игольное ушко огня, один конец нити – говорящий, другой – слушающий, а середина всегда сгорает в огне, становится пеплом.

V

«Агуара» – нечто среднее между собакой и туманом. Днём – туман, стелется по полям, стелется низко, обволакивая кукурузные стебли, стебли сгибаются, но не в поклоне, а в уклонении, потому что там, где прошла агуара, кукурузное зерно становится пустым: оболочка на месте, внутри ничего. Ночью туман сгущается в собачьи очертания: четыре лапы, хвост, но голова размыта, словно плохо вымешанное тесто, в тесте две дыры, в дырах пустота. Агуара идёт за человеком: человек идёт – идёт, человек останавливается – останавливается, человек оборачивается –  стоит позади нечто, видно только пятно, чуть светлее ночи, в пятне две дыры, чем дольше в них смотришь, тем глубже дыры, в конце концов чувствуешь, будто в них провалился, провалился и выйти не можешь, тело ещё стоит на дороге, а отражение уже ушло с агуарой и никто не знает, никто не расскажет куда.


VI

Мужчина сидит у реки, точит мачете. Лезвие железное, точильный камень – «ита», чёрный камень, в камне вкраплены крупинки золота, крупинки блестят на солнце, блестят, словно что-то переворачивается на поверхности воды. Мужчина точит молча, не говорит, ведь «йеру» не любит звука. Йеру – хозяин реки, живёт на дне, там вода чёрная, чернее ночного неба, теплее золы. У йеру  есть тотора (тросниковая лодка), когда она плывёт, вода под ней становится прозрачной и сверху видно всё: рыбу, водоросли, глиняные горшки, затонувшие, вросшие в дно, что в горшках? В горшках «ания», карлики, с ладонь, тельце красное, краснее ткани крашенной кошенилью, ании заперты в горшках, горлышки залиты воском, на воске вырезаны кресты, в четырёх углах каждого воткнуты по четыре шипа акации, шипы обращены внутрь, ании выйти не могут, только поют в горшках, песни сочатся сквозь воск и обожжённую глину, сидишь у реки, слышишь в воде пение, тонкое, тоньше писка комара, но комар звенит, а это поётся, но слов не понимаешь, только чувствуешь их: выпусти меня, выпусти, мои ноги забыли, как ходить.

VII

Кукурузное поле ночью тоже звучит. Но это не шелест листьев от ветра – оно звучит и без ветра. Звук идёт из земли, в земле что-то грызёт кукурузный корень, грызёт тихо, как муравей грызёт кость, но муравей грызёт кость хрупко, а это мягко, в мягком – влага, во влаге – липкость, в липкости – хрип «миба», существа, живущего в земле, толщиной с кукурузный корень, схожего с ним и цветом и каждым изгибом, выдернешь корень, увидишь на мочке вздутие – это миба, рот мибы  – присоска, присосалась к корню, корень постепенно пустеет, опустевший корень не гибнет, растёт дальше, становится толще прочих, белее жил покойника. Миба не кусает человека, но человек, съевший кукурузу, которую сосала миба, видит один и тот же сон: стоит он посреди кукурузного поля, кукуруза выше его и гуще – края не видно, идёт вперёд, кукуруза всё та же, всё так же высока, так же густа, оборачивается – обратной дороги нет, идёт вперёд – впереди дороги нет, стоит, слышит под ногами звук, миба ест ступни, от подошвы вверх, понемногу, смотрит вниз – ступней нет, голеней нет, но боли нет, только смотрит, как становится он всё короче, короче, остаётся одна голова, голова ещё думает: почему кукуруза не зреет.

VIII
 
 
Перед рассветом, когда небо не чёрное и не светлое, его называют «пита», что значит «кожа». Небо – кожа, натянутая на что-то, натянута туго, туго настолько, что видна фактура кожи, фактура продольная, полоса за полосой, будто дождь. Что за кожей? За кожей  –   «наманду», нечто  без облика, скажешь, на что похоже, –  тем и станет, скажешь  –  на дерево, станет деревом, скажешь –  на воду, станет водой, скажешь –  на того, о ком думаешь, станет им, но будет подлиннее того, подлиннее настолько, что не различишь, где наманду, а где тот человек, протянешь руку – коснёшься кожи, а она холодная, как бычья шкура, только что вынутая из воды, но коснёшься и она прорвётся, прорвётся – и рассветёт, наманду исчезнет, останется память о прикосновении, очень холодном и очень мягком.
 
IX
 
Человек, выходя из Итурбе, оставляет след на красной глиняной дороге. Время откусит раз – дорога углубится на вершок, углубится до щиколотки, до колена, до того, что дорога превратится в глубокий ров, в котором стоит вода, вода – из Пилкомайо, но река уже не течёт, река уснула, уснула, превратившись в болото, в болоте что-то шевелится, ипиагуа переворачивается, при перевороте поднимаются пузыри, пузыри всплывают, лопаются, воздух внутри сладкий, слаще чем гнилая луна. По дороге больше никто не ходит, потому глубины больше нет, дождь падает внутрь, вода наполняется, переливается через край, переливается в траву, трава – листья горького апельсина, корни горького апельсина уходят в красную глину, корни тянутся вниз, доходят до некоего места и останавливаются, место зовётся «пита», под кожей, а под кожей что? Под кожей «ания» поёт, поёт недопетую песню, слова всё те же: выпусти меня, мои ноги забыли, как ходить. Но никто не слышит, потому что все слышавшие ушли, уходя, унесли на подошвах красную глину, глина засохла коркой, похожей на ступню, но пальцев шесть, шестой обращён назад.