Тарелка на двоих

Я посвящаю стих моим бабушке с дедушкой.

«Счастье — это когда тебя понимают, большое счастье — это когда тебя любят, настоящее счастье — это когда любишь ты».
(Антуан де Сент-Экзюпери)

Он сказал на пороге: «Там лучше, поверь»,
И ушел, не закрыв за собою дверь.
Ему кажется — где-то трава зеленей,
Там не нужно кормить, не скучно быть с ней.
Там не просят помочь, не ворчат перед сном,
И чужая судьба кажется сладким вином.

А она не бежала, не била посуду,
Просто молча смотреть у окна долго буду.
Села тихо на кухне, сняла каблуки,
От обиды и боли свело ей виски.
Я любила его, я была ему тыл,
Он же просто свой дом на мечту разменял, позабыл.

Я варила обед, как варила всегда,
Понимая, что это пустая вода.
Нарезала морковь, посолила бульон,
Слушая кухни мерный трезвон.
Для кого этот суп? Для пустой тишины?
Для холодной, чужой, затянувшей вины?

Он искал идеал в мимолетных губах,
Растворяясь в чужих, холодных мирах.
А я здесь, у окна, охраняла наш дом,
Грела ужин, мечтая всегда лишь о том,
Чтоб он просто вернулся, обнял у дверей,
Чтоб он снова назвал меня лучшей своей.

Он вернется под вечер, раздавлен и пуст,
Слышит в доме своем тот же яблони хруст.
Только время ушло, и в душе его лед,
Ничего он в погоне своей не найдет.
На столе его ждет остывающий суп,
Горек стал ему прежний поступок.

Он садится за стол, опускает глаза,
А по бледной щеке вдруг скатилась слеза.
Он увидел меня, а не просто жену —
Ту, что молча держала весь дом, тишину.
И в глазах у него, сквозь похмельную муть,
Проступает простая и страшная суть.

Счастье — это не «где-то». Не в дальних краях.
Счастье было в моих теплых, слабых руках.
Ложка очень нужна, чтоб отведать борща,
Только счастье ушло. И не стало борща.

Я встаю у стола. Мне не больно уже,
Лишь огромная тяжесть застыла в душе.
Он потянется к ложке, коснется борща...
Только в миске — остывшая, пресная стынка.
И в звенящей, глухой тишине сообща
Поднимают глаза, как нелепа заминка.
Этот суп нужно было любить сгоряча.