Co zostalo po herbie

(Текст на польском языке предоставлен без диакритических знаков из-за технических ограничений платформы)

Co zostalo po herbie 
gaweda wierszem 

Wiatr od rana obrywa zolte liscie z gruszy, 
pozne astry pod plotem przygina i suszy. 
W koleinach po deszczu stoi rdzawa woda, 
a dach znowu przecieka — stara, znana szkoda. 

W sierpniu odeszla babka, zostala jej skrzynia; 
stoi w kacie przy piecu, gdzie dojrzewa dynia. 
Podnosze ciezkie wieko — z wnetrza ciagnie chlodem, 
kurzem, drewnem, papierem i Kuleszow rodem. 

Na wierzchu lezy pieczec, mosiezna, zatarta, 
pod spodem modlitewnik i wyblakla karta, 
i szabla, ktora w pochwie zardzewiala cala, 
i zeszyt, gdzie nie zawsze suma sie zgadzala. 

Przyznam, ze wpierw szukalem nadan i dyplomow, 
jakie sie zwykle chowa w skrzyniach wielkich domow. 
U nas herb przy obiedzie siedzial miedzy nami, 
zaraz obok kapusty, z kasza i skwarkami. 

Dziadek po drugiej szklance mial juz wojewode; 
babka mu wtedy cicho dolewala wode. 
Pieczec wyjmowal w swieta, kladl obok oplatka; 
czy na niej lew, czy kozioL — do dzis to zagadka. 

A krolem opowiesci — prapradziad Kulesza, 
Maciej, ktory sie w biedzie herbem swym pociesza. 
Szlachcic na osmiu morgach, z kobyla i plugiem, 
haruje za trzech chlopow, a mimo to z dlugiem. 

Gdy ktos mu herb przekreci albo przodka imie, 
ten u niego nie siadzie na lawie przez zime. 
Oszczedny, ze i w grudniu swiecy nie zapali, 
lecz wdowie po kowalu caly woz drew zwali. 

Za miedza, pod olszyna, mieszka Hryn, chlop z glowa: 
wie, kiedy rzeczka wzbierze, jak sie obejsc z krowa. 
A miedzy nimi laka waziutka jak rzemien, 
posrodku przechylony i omszaly kamien. 

Hryn z tej laki ma siano na dwa pelne wozy, 
a bez nich jego bydlo zglodnieje przez mrozy. 
Maciejowi zas idzie o herb, nie o trawe: 
— Kulesza nie ustapi! — i jedzie wniesc sprawe. 

Lecz w starym akcie wilgoc zjadla pol granicy: 
jeden pisarz: „do wierzby”, drugi: „do krynicy”. 
Rzeczka zas kazdej wiosny zmienia bieg i zdanie, 
wiec co rok na odpuscie jest nowe gadanie. 

Maciej koleczki wbija, Hryn noca wyrywa; 
kto pierwszy kose ostrzy, ten lake zdobedzie. 
A zony pod kosciolem mijaja sie bokiem, 
psy przez rzeczke szczekaja — i tak rok za rokiem. 

— To laka z przywileju! — Maciej krzyczy w biegu. 
— A siano z mojej kosy — Hryn mu na to z brzegu. 
Maciej na pisarczyka sprzedal juz jalowke, 
a Hryn dwa wieprzki sprzedal i siana polowke. 

Az raz, po snieznej zimie, w marcu rusza lody, 
a rzeczka wyjdzie z brzegow, zaleje ogrody; 
pod starym mlynem droge skryje woda bura 
i porwie plotu przeslo, a na przesle — kura. 

Tam, gdzie w lipcu sie brodzi po kostki, nie wyzej, 
syn Hrynia, gnajac krowe, zeslizgnie sie nizej. 
Trzyma sie golej lozy, a woda wciaz wzbiera, 
a Hryn z chlopami w mlynie stawidla otwiera. 

Maciej z nowym lemieszem wraca o zachodzie; 
wjezdza w nurt, nie pytajac, czyj chlopak przy brodzie. 
Kobyla rwie uprzeze, dyszel peka z trzaskiem; 
— Nie puszczaj lozy! — Maciej po piers juz brnie z wrzaskiem. 

Juz chlopca ma za kolnierz, druga reka — lejce; 
kobyla, chrapiac, ciagnie az na suche miejsce. 
Hryn od mlyna przybiega bez czapki, bez mowy; 
Maciej oddaje syna: — A lemiesz byl nowy! 

Potem przez caly kwiecien we dwoch grodza brzegi, 
klocac sie, czy pal wbijac w dwa, czy w trzy szeregi. 
Hryn, co nurt czyta lepiej niz Maciej herbarze, 
wylowi lemiesz z mulu, wytrze i pokaze. 

Przyjaciolmi nie beda — skadze! Jeszcze w maju 
o brony sie pokloca, o gesi na skraju. 
Lecz zony pod kosciolem juz nie ida bokiem, 
a sprawa w miescie lezy, nietknieta wyrokiem. 

Po Macieju syn przejal pieczec, grunt i dlugi; 
a na posagi siostrom odeszly dwie smugi. 
Rok mokry, rok bez deszczu — i znow skrawek roli 
przechodzi w obce rece — nie naraz, powoli. 

Prababka, kiedy wojsko szlo przez wies do rana, 
zaszyla akt i pieczec w siennik, w srodek siana, 
i spala na nim z dziecmi, a gdy wszystko przeszlo, 
wstala i chleb upiekla, jakby nic nie zaszlo. 

Brat dziadka z ktorejs wojny wrocil z szabla w worku, 
milczal o niej uparcie w polu i w podworku. 
Gdy go o nia pytano, odsuwaL wieczerze 
i szedl do ciemnej stajni, gdzie nie pyta zwierze. 

Dziadek o lace mowil: — Maciej nie popuscil! — 
i, mowiac to, pas zwykle o dziurke popuscil. 
A babka, gdy pieczeci chcial jakis pan z miasta, 
odparla: — Nie. — A czemu? — Nie, bo nie. I basta. 

Wracam do aktu. Pieczec z przodu, jak nalezy, 
wosk pekniety, a w wosku lew czy kozioL lezy. 
Obracam. Na odwrocie pismo nie pisarza, 
krzywe jak kolki w lace, reka gospodarza: 

„Lake kosic na spolke, znaku nie przestawiac, 
sprawe w sadzie wycofac, plot wspolnie naprawiac. 
Maciej Kulesza”. Obok — krzyzyk reka Hrynia. 
I to wszystko, co mowi o sporze ta skrzynia. 

PisAl to chyba noca, krotko — bo od rana 
czekal plot, dach nad sienIa i uprzaz porwana. 
Wychodze. Za stodola, tam, gdzie miedza biegla, 
ledwie widoczny kamien w trawie, co go strzegla. 

Przy mlynie kolo skrzypi, gesi ida brodem, 
kopki rudej otawy stygnA przed zachodem. 
Wola ktos z tamtej strony, stojac pod olszyna: 
— Dach wam znow cieknie? Przyjde w sobote z drabina! 

Daniil Lazko 
Tuapse, 14 pazdziernika 2026
; 
Analiza literacka 
1. Forma 
Wiersz liczy dwadziescia szesc czterowierszy, czyli sto cztery wersy. Napisany jest regularnym trzynastozgloskowcem ze stala sredniowka po siodmej sylabie (7 + 6); przed sredniowka i na koncu wersu pada akcent paroksytoniczny, wlasciwy polszczyznie. Rymy sa parzyste (AABB), a wersy maja klauzule zenskie. Jest to ten sam typ trzynastozgloskowca z podzialem 7 + 6, ktorym napisano „Pana Tadeusza” i ktorym w XIX wieku opowiadano gawedy szlacheckie. Tutaj jednak nie sluzy patosowi, lecz spokojnej, rzeczowej opowiesci: dlugi, rowny wers miesci w sobie przedmiot, gest i krotki komentarz, tak jak mowi gawedziarz przy stole. 
Kompozycja jest ramowa. Utwor zaczyna sie i konczy w terazniejszosci: jesien, cieknacy dach, skrzynia po babce — i na koncu ten sam dach, o ktory pyta sasiad zza rzeczki. Pomiedzy ramami miesci sie historia sporu o lake, powodZ, ratunek, wspolna praca, a potem powolne losy kolejnych pokolen i odkrycie zapisu na odwrocie aktu. 

2. Syrokomla jako wzor glowny 
Najblizszym patronem utworu jest Wladyslaw Syrokomla (Ludwik Kondratowicz, 1823–1862), poeta Litwy historycznej, nazywany lirnikiem wioskowym, autor tomow „Gawedy i rymy ulotne”. Od Syrokomli pochodzi przede wszystkim gatunek: gaweda, czyli opowiesc prowadzona przez narratora, ktory mowi wlasnym glosem, dygresyjnie i z cieplym humorem, o swiecie dobrze mu znanym. 
Syrokomlowski jest takze swiat przedstawiony: drobna szlachta zasciankowa, zubozala, uboga w ziemie, ale bogata w przekonanie o wlasnym pochodzeniu. Maciej Kulesza ma osiem morgow, jedna kobyLe, plug i dlug, a mimo to wierzy, ze herb zobowiazuje. Humor nie jest szyderczy: dziadek, ktory „po drugiej szklance mial juz wojewode”, i babka, ktora „cicho dolewala wode”, sa pokazani z czuloscia, nie z drwinA. 
Po Syrokomli utwor dziedziczy rowniez wspolczucie dla czlowieka prostego. Hryn nie jest ani tlem, ani ozdoba: ma realne potrzeby — siano dla bydla na zime — i realna wiedze o rzece, ktorej brak herbowemu sasiadowi. Spor jest sporem rownorzednych ludzi. Wreszcie syrokomlowska jest konkretnosc realiow: kolki wbijane w lake, ostrzenie kosy, odpust, posagi, siennik, stawidla przy mlynie. Jezyk pozostaje prosty, bez archaizacji i bez gwarowej pisowni. 

3. Echa Mickiewicza 
Swiat utworu sasiaduje ze swiatem „Pana Tadeusza”. Ziemia nowogrodzka, zasciAnek, szlachecka duma, spor o grunt prowadzony latami przed sadem — wszystko to przywoluje spor o zamek, proces i zajazd z poematu Mickiewicza. Mickiewiczowska jest takze rola przyrody jako ramy opowiesci: grusza, astry, mlyn, otawa o zachodzie slonca. 
Utwor jednak swiadomie odwraca Mickiewiczowski bieg wydarzen. Zamiast zajazdu przychodzi powodZ; zamiast wyroku albo zgody przypieczetowanej malzenstwem — kilka zdan krzywym pismem na odwrocie aktu i krzyzyk niepismiennego sasiada. Wielka historia jest obecna tylko w tle: wojsko przechodzi przez wies, brat dziadka wraca z wojny z szabla w worku. Pamiec rodu zostaje zapisana nie w eposie, lecz w skrzyni. 
Utwor nie cytuje ani Syrokomli, ani Mickiewicza i nie nasladuje ich frazy. Oba wzory dzialaja przez gatunek, metrum, swiat przedstawiony i sposob patrzenia, nie przez zapozyczenia slowne. 

4. Sens 
Osia utworu jest napiecie miedzy legenda rodzinna a dokumentem. Dziadek powtarza: „Maciej nie popuscil!” — i w tej samej chwili popuszcza pas o dziurke. Ta gra slow zapowiada odkrycie finalowe: na odwrocie aktu zapisano nie zwyciestwo, lecz ugode — lake kosic na spolke, znaku nie przestawiac, sprawe w sadzie wycofac, plot wspolnie naprawiac. Narrator nie komentuje tego odkrycia. Prawda wychodzi na jaw przez rzecz, nie przez moral. 
Maciej nie jest postacia pomnikowa. Jest skapy, a hojny dla wdowy; dumny, a gotow ryzykowac zycie dla cudzego dziecka; po ratunku mowi tylko: „A lemiesz byl nowy!”. Komizm tej kwestii nie umniejsza czynu, lecz chroni go przed sentymentalizmem. Zgoda z Hryniem tez nie jest pojednaniem: w maju znowu kloca sie o brony i gesi. Zmienia sie jednak miara rzeczy — zony pod kosciolem juz nie mijaja sie bokiem, a sprawa w miescie lezy nietknieta wyrokiem. 
Wazna role odgrywaja kobiety. To one przechowuja pamiec w praktyce: prababka zaszywa akt i pieczec w siennik, spi na nim z dziecmi, a rano piecze chleb, jakby nic nie zaszlo; babka odpowiada panu z miasta: „Nie, bo nie. I basta”. Mezczyzni tworza legende, kobiety ratuja dokumenty. 
Utrata ziemi nie jest przedstawiona jako katastrofa, lecz jako proces: posagi siostr, rok mokry, rok suchy, kawalek roli w obce rece — nie naraz, powoli. Z calej historii zostaje przechylony kamien w trawie, mlyn, gesi przy brodzie i glos zza rzeczki, ktory obiecuje przyjsc w sobote z drabina. Gest sprzed pokolen powtarza sie w terazniejszosci — i na tym utwor sie konczy. 

5. Wyjatkowosc utworu 
Utwor laczy dziewietnastowieczny gatunek z dyscyplina wspolczesna: zachowuje regularny trzynastozgloskowiec i rym parzysty, ale rezygnuje z archaizmow, patosu i cytatow. Jego sila lezy w sieci powracajacych motywow: kolki wbijane w lake wracaja jako krzywe pismo gospodarza; zony mijajace sie bokiem — jako zony, ktore juz nie ida bokiem; lew czy kozioL na pieczeci — jako zagadka nierozstrzygnieta do konca; cieknacy dach — jako pierwszy i ostatni obraz. 
Wyjatkowe jest takze pogranicze, ktore utwor pokazuje bez ideologii: szlachcic i chlop, lacinskie pismo i krzyzyk, kosciol i rzeczka wspolna dla obu brzegow. Herb, od ktorego wszystko sie zaczelo, okazuje sie mniej trwaly niz umowa o wspolnym koszeniu. Tytulowe pytanie — co zostalo po herbie — otrzymuje odpowiedz skromna i ludzka: zostalo sasiedztwo.

Что осталось от герба
Повествовательное стихотворение Даниила Лазько
Белорусский перевод (кириллица и латиница) · Русский перевод
Даниил Лазько
Туапсе, 14 октября 2026 г.
;
Што засталося ад герба
Беларускі пераклад · кірыліца

Вецер ад рання з грушы лісце абтрасае,
позніх астраў пад плотам сцёблы прыгінае.
Па дажджы ў каляінах рудая вадзіца,
а дах зноў працякае — чаго тут дзівіцца.

Баба ў жніўні памерла, засталіся рэчы:
скрыня ў куце, дзе спее гарбуз каля печы.
Узнімаю цяжкое века — і са споду
дыхне пылам, паперай і старасцю роду.

Там — пячатка з латуні, узор на ёй сцёрты,
пад ёю — малітоўнік, аркуш ссохлы, цвёрды,
і шабля, што і ў похве наскрозь заржавела,
і сшытак, дзе і сума сысціся не ўмела.

Прызнаюся: шукаў я грамат, прывілеяў,
што ляжаць у магнатаў пад вартай лакеяў.
А ў нас герб пры абедзе сядзеў, дзе ўсе нашы,
адразу ля капусты, ля шкварак і кашы.

Дзед пасля другой чаркі — з роду ваяводы;
а баба падлівала вады дзеля згоды.
На Каляды пячатку клаў каля аплатка;
ці то казёл, ці леў там — дагэтуль загадка.

Найбольш было гаворак пра пана Мацея,
прапрадзеда, якому герб — уся надзея.
Шляхціц на васьмі моргах, з кабылай і плугам,
за трох мужчын гаруе, з даўгамі — як з другам.

Хто герб пераіначыць ці прозвішча продка,
таму ў яго на лаве сядзець не салодка.
Скупы — і ў снежні нават свечкі пашкадуе,
ды ўдаве кавалёвай воз дроў падаруе.

А Грынь, сусед за плотам, — мужык з галавою:
знае, калі паводка, як быць з каровою.
Між імі лугавіна — вузенькая стужка,
а ў ёй — пахілы камень, на ім мох — падушка.

Грынь з лугу сена косіць аж на дзве падводы,
бо без яго скаціне — ліха і нягоды.
А Мацею ідзецца пра герб, не пра травы:
— Не саступіць Кулеша! — і ў суд вязе справы.

Ды ў старым акце вільгаць з'ела паўграніцы:
адзін пісар: «да івы», другі: «да крыніцы».
Рэчка ўсякай вясною зменіць бег і слова,
дык на кожным адпусце гамонка нанова.

Мацей калкі ўбівае, Грынь іх вырывае;
хто раней касу точыць, той луг і займае.
А жонкі ля касцёла мінаюцца з ходу,
псы цераз рэчку брэшуць — і так год ад году.

— Гэта луг з прывілею! — Мацей на ўвесь голас.
— Я ж касіў, — Грынь з-за рэчкі, — мой тут кожны колас!
За пісарскую працу збыў Мацей карову,
а Грынь — парсюкоў пару і сена палову.

Ды раз па зіме снежнай лёд рушыць на водах,
рэчка з берагоў выйдзе, стане ў агародах;
каля млына дарогу схавае за ночку
і знясе прасла плоту, а на прасле — квочку.

Там, дзе ў ліпені дзеці ледзь замочаць ногі,
сын Грыня гнаў карову — і збіўся з дарогі.
Трымаецца лазіны, вада ж прыбывае,
Грынь на млынавай грэблі шлюзы адчыняе.

Мацей з лемехам новым едзе праз нягоду;
у плынь — і не пытае, чый хлопец ля броду.
Кабыла рве папругі і дышаль ламае;
Мацей ужо па грудзі: — Трымайся! — гукае.

Хлопца ўжо за каўнерык, другой — за вуздэчку;
гнядая храпе, цягне абодвух праз рэчку.
Грынь, ад млына прыбегшы, — без шапкі, без мовы;
Мацей аддае сына: — А лемех быў новы!

Потым удвух да мая берагі гародзяць:
слупы ў тры ці ў два рады — ў спрэчках дні праводзяць.
Грынь ваду разумее лепш, чым той — гербоўнік:
з глею лемех дастане, нібыта чароўнік.

Не будзе тут сяброўства: пры першай нагодзе
сварацца за бароны, за гусь у гародзе.
А жонкі ля касцёла ўжо без злога вока,
а судовая справа заснула глыбока.

Сыну пасля Мацея — даўгі ды пячатка,
а сёстрам на пасагі пайшла лугу латка.
Год лівень, год пякота — і з гэтай нядолі
загон ідзе чужому — не ўраз, а паволі.

Прабабка, калі войска ішло аж да рання,
зашыла акт, пячатку ў сеннік без вагання,
і з дзецьмі на ім спала; як усё мінула,
раніцай хлеб саджала — быццам і не чула.

Дзедаў брат з вайны нейкай прынёс шаблю ў клунку,
маўчаў пра яе нават за чаркаю трунку.
Як пра яе пыталі — астывала міска,
а ён ішоў у стайню, дзе ў цемры конь блізка.

Пра луг казаў дзядуля: — Мацей не папусціў! —
і, кажучы так, рэмень на дзірку папусціў.
Калі ў бабы прасілі пячатку — і часта, —
— Не, — кажа. — Чаму, пані? — Не, бо не. І баста.

Вяртаюся да акта. Спераду пячатка,
воск трэснуты, а ў воску леў, казёл — загадка.
Перагортваю. Ззаду почырк — не з канторы,
крывы, як калкі ў лузе ці ў полі разоры:

«Луг косім мы супольна, знак — як ёсць, не рушым,
плот — разам; справы ў судзе болей не варушым.
Мацей Кулеша». Побач — крыжык рукой Грыня.
І гэта ўсё, што кажа пра даўні спор скрыня.

Пісаў, мабыць, уночы, коратка — бо зранку
чакалі плот і вупраж і страха на ганку.
Выходжу. За адрынай, там, дзе мяжа бегла,
ледзь бачны стары камень — трава на ім злегла.

Рыпіць ля млына кола, гусі йдуць да броду,
капы рудой атавы стынуць да заходу.
Гукае хтось з-за рэчкі, пад тою лазінай:
— Дах цячэ? Я ў суботу прыйду вам з драбінай!

Пераклад Данііла Лазько
;

;
Что осталось от герба
Русский перевод

Срывает ветер с груш осенние наряды,
и поздних астр кусты сгибает у ограды.
Ржавеет в колеях вода от непогоды,
а крыша вновь течёт — привычные невзгоды.

Мы в августе простились с бабкой. По наследству
сундук достался — тот, что с печью по соседству.
Я крышку подниму — и тянет старой пылью,
бумагой и сосной, и прадедовой былью.

Поверх лежит печать латунная, в щербинах,
под ней — молитвослов и акт в седых морщинах,
и сабля, что в ножнах вся так и заржавела,
и счётная тетрадь, где сумма врать умела.

Признаюсь: я искал дипломов и наданий,
что знатные дома хранят среди преданий.
А в нашем доме герб обедал с нами вместе,
меж кашей и капустой, на почётном месте.

Дед, выпив по второй, брал в предки воеводу;
а бабка в рюмку тихо подливала воду.
Печать в сочельник клал на стол, где и облатка;
лев на ней иль козёл — до сей поры загадка.

Царём рассказов был Мацей Кулеша, предок,
кому в нужде лишь герб остался напоследок.
Он шляхтич, но с одной кобылою и плугом:
за троих пашет, долг живёт с ним, словно с другом.

Кто переврёт его герб или имя деда,
тому зимой не ждать ни места, ни обеда.
Скупой: и в декабре свечу не зажигает,
но вдове кузнеца дрова возом сгружает.

А за межой живёт Грынь — с головой толковой:
он знает, где разлив, и ладит он с коровой.
Меж ними узкий луг, измеренный шагами,
а посреди — кривой валун, обросший мхами.

Грынь с этого лужка везёт два полных воза,
без них его скоту не пережить мороза.
Мацею ж дело — герб, а не покос и травы:
— Кулеша не сдаётся! В суд — искать управы!

Но в старом акте сырость съела полграницы:
один прочёл: «до ивы», а тот — «до криницы».
А речка каждый год меняет бег и мненье,
и на престольный праздник — новое сужденье.

Мацей колки вбивает, Грынь их вырывает;
кто косы наточил, тот луг и забирает.
У церкви жёны их не шлют кивка друг другу,
псы лают за рекой и в зной, и в злую вьюгу.

— По привилею луг! — кричал Мацей с разгона.
— А сено — я косил! — Грынь отвечал со склона.
Мацей, платя писцу, уже сбыл и скотину,
а Грынь — двух поросят и сена половину.

Но вот, когда сойдут снега, взыграют воды,
из берегов река пойдёт на огороды;
у мельницы вода — как бурая ловушка,
и унесёт пролёт плетня — на нём несушка.

Где летом по жаре мальцы бредут, играя,
сын Грыня гнал корову — и сорвался с края.
Вцепился в голый прут, вода же прибывает,
а Грынь заслоны там, на мельнице, снимает.

Мацей от кузнеца везёт свой лемех новый
и, не спросив, чей сын, летит в поток суровый.
Кобыла упряжь рвёт, и с треском дышло — в щепки;
— Держи лозу! — Мацей по грудь, а руки цепки.

Мальца за ворот взял, в другой руке — поводья;
храпя, кобыла тянет вон из половодья.
Бежит с плотины Грынь, без шапки, весь багровый;
Мацей, отдав мальца: — А лемех-то был новый!

Потом они вдвоём до мая берег ладят:
в два ряда колья ставить иль в три — о том рядят.
Грынь знает воду лучше, чем тот — родословье;
добудет лемех: — На, бери же на здоровье!

Друзьями им не быть — куда там! Снова в мае
за бороны — скандал, за гуся — спор в сарае.
У церкви жёны их кивают мимоходом,
а тяжба их в суде пылится год за годом.

Мацеев сын всё взял: печать, долги, низину;
он сёстрам отписал в приданое по клину.
Год мокрый, год сухой — и пашня неизменно
уходит к чужакам — не разом, постепенно.

Прабабка, в ночь, когда шло войско до рассвета,
зашила акт, печать в тюфяк, тайком, без света,
спала на нём с детьми, а чуть спокойней стало —
пекла уже хлеба, как ни в чём не бывало.

Брат деда с той войны пришёл с клинком в холстине
и про него молчал — и в поле, и в овине.
Расспросят — ложку молча он на стол отложит,
а сам — в конюшню: там никто не потревожит.

Про луг дед говорил: «Мацей — тот не отпустит!» —
и пояс, говоря, на дырку он отпустит.
А бабка — у неё печать просили часто —
— Нет. — Отчего же? — Нет, и всё на этом. Баста.

Я снова взял тот акт: печать с лица, по чину;
воск треснул: лев? козёл? — стёрт зверь наполовину.
Переверну — и там не писарские строчки:
кривы, как на лугу Мацеевы колочки:

«Луг косим сообща и знак не переносим,
плетень чинить вдвоём, а тяжбу нашу бросим.
Мацей Кулеша». Рядом — Грынев крестик с краю.
И больше ничего о споре не узнаю.

Писал, наверно, в ночь, с трудом слова рисуя:
плетень и крыша ждут, и лопнувшая сбруя.
Я выйду за гумно: межа шла там, где мята;
чуть виден камень в ней, трава на нём примята.

Всё так же колесо скрипит, и гуси — бродом,
отавы рыжей копны стынут пред заходом.
Из-за реки, от ольх, окликнут — и я слышу:
— Течёт? Приду в субботу, с лестницей, на крышу!

Перевод Даниила Лазько
;
О стихотворении
«Co zostalo po herbie» — польская повествовательная поэма в жанре шляхетской гавэнды, написанная 26 четверостишиями (104 стиха) регулярным тринадцатисложником со стабильной цезурой после седьмого слога (7 + 6) и парными, преимущественно женскими рифмами. Главный образец — Владислав Сырокомля (Людвик Кондратович, 1823–1862), «деревенский лирник», автор сборников «Gawedy i rymy ulotne»; второй, фоновый ориентир — мир «Пана Тадеуша» Адама Мицкевича.
Рассказчик, потомок старинного рода, разбирает сундук покойной бабки: печать с неразборчивым зверем, молитвенник, выцветший акт, ржавую саблю, тетрадь с расчётами. Семейное предание называет героем прапрадеда Мацея Кулешу — обедневшего шляхтича, гордого гербом и бедного землёй. Его спор с соседом-крестьянином Грынем из-за узкой мокрой полосы луга длится годами и тянется через суд, пока весеннее половодье не ставит обоих перед делом: Мацей вытаскивает из воды Грынева сына, а потом соседи вместе укрепляют берег. Друзьями они не становятся, но спор угасает.
Дальнейшие поколения теряют землю — не разом, а постепенно; женщины сберегают бумаги; мужчины множат легенду о том, что «Мацей не уступил». Кульминация памяти — запись на обороте акта, сделанная кривым хозяйским почерком: косить луг сообща, знак не переносить, тяжбу отозвать, плетень чинить вместе, — с крестиком неграмотного Грыня. Семейное предание о победе оказывается преданием о компромиссе. Поэма заканчивается без морали: межевой камень в траве, мельница, гуси у брода и голос из-за реки, обещающий прийти в субботу с лестницей чинить крышу.
От Сырокомли в поэме — жанр, рассказчик, тёплый юмор, сочувствие к простому человеку и плотность бытовых реалий. От Мицкевича — новогрудская земля, застенок, шляхетская гордость и многолетняя тяжба, но с обратным ходом событий: вместо наезда — половодье, вместо приговора — несколько строк на обороте документа. Ни один из образцов не цитируется: оба действуют через форму, жанр и взгляд.
О переводе
Общие принципы
Оба перевода сохраняют объём (26 четверостиший), парную рифмовку, ход сюжета — включая договор на обороте акта косить луг сообща — и сквозные мотивы оригинала: колки, вбитые в луг, — и кривой почерк Мацея, похожий на эти колки; жёны, которые у церкви «не шлют кивка друг другу», — и жёны, которые «кивают мимоходом»; «лев или козёл» на печати; протекающая крыша в начале и в конце. Ключевые реплики и их функция в основном сохранены, хотя некоторые переданы с изменением формулировки: «А лемех-то был новый!», «Нет, и всё на этом. Баста», каламбур деда, который говорит, что Мацей «тот не отпустит», и тут же отпускает пояс на дырку.
Белорусский перевод
Белорусский текст передан тем же размером, что и польский: силлабический тринадцатисложник 7 + 6 с женскими клаузулами. При подсчёте слогов учитывались особенности белорусской фонетики и орфографии: неслоговое ў после гласных (в том числе через знак препинания) и у после согласных, аканье и яканье. Рифмы опираются на произношение и отсчитываются от последнего ударного гласного: в парах «сту;жка / паду;шка», «мі;ска / блі;зка» ударный гласный и заударная часть совпадают по звучанию, потому что звонкие ж и з перед глухим к оглушаются.
Лексика подбиралась по реалиям белорусской деревни: «лугавіна», «падводы», «адпуст», «грэбля», «шлюзы», «прасла плоту», «квочка», «вупраж», «драбіна». Каламбур оригинала передан словом «папусціў» в двух значениях. Латинская версия дана классической белорусской лацінкой (;, ;, ;, ;, ;, ;, ;, ;, ;; ie, ia, iu, io после согласных и je, ja, ju, jo в начале слова и после гласных); ассимилятивная мягкость согласных, как и в кириллическом тексте, графически не обозначается.
Русский перевод
Русская версия написана шестистопным ямбом с женскими окончаниями во всех строках, то есть тринадцатисложником. Цезура постоянна: ударение всегда падает на шестой слог, словораздел проходит после шестого (мужская цезура) или седьмого слога (женская цезура). Женская цезура — точный аналог польской схемы 7 + 6, мужская — привычный вариант русского александрийского стиха. Все рифмы точны от последнего ударного гласного до конца строки (например, «наря;ды / огра;ды», «низи;ну / кли;ну»); две пары («облатка / загадка», «часто / баста») совпадают по звучанию, но различаются на письме.
Там, где буквальная передача разрушала бы размер, рифму или естественность русской речи, использованы компенсации, сохраняющие смысл эпизода: «где сумма врать умела» вместо несходящихся расчётов; «у мельницы вода — как бурая ловушка» (польская «woda bura» и затопленная дорога); мелкий летний брод показан через мальцов, которые «бредут, играя»; Мацей пишет записку «с трудом слова рисуя»; у межи растёт мята. Есть и более заметные сдвиги образов: Грынь прибегает «без шапки, весь багровый» (в оригинале — «bez czapki, bez mowy», без шапки и без слов), а брат деда приносит «клинок в холстине» вместо сабли в мешке и молча откладывает ложку, тогда как в оригинале он отодвигает ужин. Польский «oplatek» передан облаткой в сочельник, «odpust» — престольным праздником, чтобы сохранить и бытовую, и конфессиональную окраску пограничья.