Навеяло мультфильмом Труп невесты Тима Бёртона

Синие гОрода сохнут чернила.
Пыль на рояле, снег на ресницах.
Память застыла. Цветы неживые.
Ей бы летать, но она — небылица.

Он ей принёс нарисованный персик.
Лоб целовал (или только пытался?)
Пушкинский профиль. Французский, не терский.
Он по ошибке в любви ей поклялся.

Там, в зазеркалье — гостиная, свечи,
Вальсы и Штраус, румянец невесты.
Длинные речи, атласные плечи,
Простое, понятное, тёплое место.

А здесь, под землёй, в кабаке у скелетов,
Синее пламя дрожит на ладони.
Она ему — сборник безумных сонетов.
Она ему эхо прекрасных симфоний.

Она ему — часть разорённого сада,
Фрагмент витража, дождевая вода.
С ней можно молчать. Ничего и не надо.
Она не жива. Она здесь навсегда.

И Пушкин, поправив потёртый цилиндр,
Шепнул бы ему: «О, мой друг, это фатум.
За ней — лабиринт. За живой — бренный мир.
Она — не Татьяна. Она — симулякрум».

Но что ему Пушкин? Что светское мненье?
Когда в пустоте её мёртвых глазниц
Он видит своё, до конца, отраженье —
И падает ниц. И падает ниц.

И клятва, как бабочка, из живота,
Засохшая между страниц букваря,
Становится больше, чем просто слова.
Она ведь взаправду ждала его. Зря?

Он мечется. Он морочится. Он выдыхает туман.
«Ты — сон мой, мой морок, мой лучший обман».
Живая простит его и поймёт.
А мёртвая верит. А мёртвая ждёт.