Монолог Голубцы

(Сцена, на сцене царит абсолютный мрак, зажигается один-единственный, безжалостный луч прожектора. Под ним у микрофона неподвижно стоит человек, лицо каменное, выражение будто он только что прочитал инструкцию к собственной эвакуации. Глаза смотрят в одну точку, где-то над головами зрителей, голос звучит на одной низкой, замогильной, монотонной ноте. Никаких интонаций, никаких улыбок, только сухой, как треск ломающегося сухостоя, бас). Поговорим о голубцах. (Пауза, лицо не двигается). Это блюдо придумал гений цинизма, внешне абсолютный монолит, триумф государственной мысли, идеальная форма. Сверху на нас смотрят и говорят: «Посмотрите, мы все в одной кастрюле, у нас единый бульон, мы монолитны, как этот голубец». Но если начать его препарировать... Наступает тихое, домашнее безумие. (Альтов делает одно короткое, резкое движение рукой, будто режет воздух ладонью). Конструкция разделена изначально, по кастовому признаку, туда, в самый центр, в глубокий тыл, под четыре слоя глухой, пуленепробиваемой изоляции закладывается фарш. Отборная свинина, жирная говядина, рис, всё это утрамбовано с силой гидравлического пресса, туда не проникает воздух, туда не доходят плохие новости. Фарш лежит в темноте, обтекает собственным соком и думает, что весь мир устроен именно так. Вокруг него стопроцентное мясо и лавровый лист, они там, внутри, этой сытостью дышат, это их закрытый распределитель, их конституционное право. А дальше начинается технологический кошмар для остального населения. (Смотрит на свою руку, как на посторонний предмет). Берётся капустный лист, внешний, самый жесткий, который принял на себя всю грязь, все заморозки и все постановления правительства. Лист кладут на доску, берут тяжелый нож, и с размаху бьют обухом по хребту, хрясь, позвоночник листа сломан. Это называется «размягчить перед пеленанием», чтобы не высовывался, чтобы лежал ровно. Затем этим избитым лопухом начинают туго заматывать мясо, один оборот чтобы зафиксировать, второй чтобы перекрыть кислород, третий для полной секретности. Края подворачивают пальцами внутрь, наглухо, стыки затирают, сверху ни одной щёлочки, наружу не должно просочиться ни одной мясной молекулы. Чтобы снизу, из тарелки, никто даже не догадался, сколько там того мяса, и есть ли оно вообще. (Пауза, переводит взгляд чуть левее, лицо по-прежнему неподвижно). Затем конструкцию бросают в котёл, начинается термическая обработка, вода закипает, пена идёт наружу. Капуста от кипятка теряет волю, становится склизкой, дряблой, превращается в мокрую ветошь, жилы на листе надуваются, как вены на лбу у налогоплательщика. Чтобы скрыть эти прорехи, повар плеснёт сверху ложку номенклатурной сметаны, белой, густой, чтобы замазать места, где капуста треснула от натуги. Блюдо готово, начинается раздача. (Голос становится ещё тише и суше). Нож идёт сверху, ровно, по чертежам, чик-чик, мясо уходит по спецканалам, в тишину, в тонированные стёкла, на закрытые дачи, и охраняемые особняки. А народу летит верхняя оболочка, мокрый, варёный, резиновый лоскут. Ты берёшь его вилкой, а он пустой, он скользит, с него капает мутная, не солёная вода. Ты его в рот а он тянется, как подошва, ты его зубами хрусь, хрусь, чавк, чавк... Ищешь губами хотя бы молекулярный след мясного сока, про который читал в утренних газетах. Намёка нет, мясо улетело в составе официальной делегации, осталась одна клетчатка, и горечь, как на языке так и в душе. (Пауза. Альтов медленно переводит взгляд на зал). И самое страшное... Мы жуём, долго, тщательно, переглядываемся и молча киваем, мол капуста в этом квартале мягкая, могла быть хуже. Спасибо, что обухом ножа по хребту отбили, теперь хоть глотать легче. Граждане, нельзя всю жизнь питаться обёрткой, даже если она очень хорошо проварилась в государственном котле. (Альтов застывает, свет мгновенно гаснет).