Два движения в творчестве

Предисловие
Недавно мы сидели с моей сестрой Элей за завтраком, и разговор незаметно ушёл в сторону творчества. Мы обе пишем стихи, и обе знаем, что вдохновение — гость своенравный. Иногда оно приходит сразу, как отклик на ветер с Балтики: ещё не допита чашка, а строчки уже просятся на бумагу. Иногда ему нужно время — долгое, тихое, чтобы увиденное отлежалось, настоялось и вернулось уже памятью, светом, прошедшим сквозь толщу воды. Но за этим разговором мы  поняли: дело не в том, что есть разные люди с разными характерами. Дело в том, что само творчество едино, но оно может распадаться на два движения и снова собираться воедино. Одно движение идёт из глубины наружу: из накопленного, отстоявшегося опыта. Другое — с открытой поверхности внутрь: от мимолётного впечатления, которое только ещё должно стать опытом. В каждой из нас есть оба движения. Но чаще бывает, что преобладает одно или другое. Но только их сочетание в одном человеке, в разговоре, в самой жизни даёт ту многомерную картину творчества, где есть и вспышка, и глубина, и лёгкое касание, и толща.
Этот разговор и стал прологом к эссе, которое вы сейчас читаете.

Введение
Поразительно, как по-разному люди вдохновляются. Но, может быть, ещё поразительнее то, что само творчество едино. Оно не делится на сорта и виды. Оно лишь может распадаться на два движения, которые иногда расходятся, а иногда сливаются в одно. Под уплотнённым опытом я буду понимать пережитое, многократно продуманное и отстоявшееся, ставшее внутренней памятью. Под новыми впечатлениями — то, что приходит извне: образ, звук, встреча, мгновение. Это не два типа людей, а два полюса, между которыми располагается каждый творческий акт. Разумеется, в чистом виде эти полюса почти не встречаются. В каждом поэте есть и способность углубляться в пережитое, и открытость мгновенному. Речь идёт лишь о доминанте, о том, какое движение чаще становится источником стиха. Но и эта доминанта не постоянна: она может меняться от стихотворения к стихотворению, от периода к периоду. Один и тот же поэт в двадцать лет и в пятьдесят может творить по-разному, и это не измена себе, а дыхание. И ещё одно важное уточнение. То, о чём пойдёт речь, лишь одна грань темы, лишь один угол зрения. Вдохновение можно рассматривать через множество других оптик. Эта тема намного шире и глубже любых бинарностей. Здесь же мы сознательно сужаем взгляд до двух движений: уплотнённого опыта и открытости мгновенному, и смотрим на творчество именно с этой точки. Не потому, что другие точки не важны, а потому, что у любой оптики есть свои границы, и честнее эти границы обозначить.

Движение из глубины
Здесь вдохновение не приходит извне, оно вызревает внутри. Творчество идёт из глубины наружу. Человек, в котором доминирует это движение, не ищет новых стимулов; он погружается в уже имеющееся, извлекая из него всё новые смыслы. Это вдохновение не спешит. Оно накапливается, сгущается, становится плотным, как уголь, превращающийся под давлением в алмаз. В поэзии это движение видно с почти лабораторной ясностью. Анна Ахматова в «Творчестве» описывает, как стих рождается не из внешней новизны, а из внутренней тишины, памяти, накопленных звуков и голосов:

Бывает так: какая-то истома;
В ушах не умолкает бой часов;
Вдали раскат стихающего грома
Неузнанных и пленных голосов...
...
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.

Здесь вдохновение не встреча с новым, а прорыв того, что давно зрело внутри. Опыт уплотнился до такой степени, что начинает диктовать. Но и у Ахматовой есть стихи, рождённые мгновенным впечатлением — например, «Сжала руки под тёмной вуалью...», где всё строится на одной сцене, на одном жесте. Просто её поэтический слух чаще настроен на глубину. Осип Мандельштам в «Бессоннице. Гомере. Тугих парусах…» показывает, как вдохновение приходит из культурной памяти, из прочитанного, из веков, которые сгустились в одну ночь:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочёл до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
...
И море, и Гомер — всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море чёрное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.

Это не «новое впечатление», а работа с огромным культурным слоем. Поэт не ловит мгновение,  он погружается в толщу времени.

Движение открытости
Открытость здесь — не мелкость, а восприимчивость. Творчество идёт с открытой поверхности внутрь: мир касается сознания, и от этого касания рождается отзвук, который расходится кругами, задевая всё новые области. Новые впечатления здесь не помеха, а топливо. Человек, в котором доминирует это движение, вдохновляется всем: уличным шумом, обрывком разговора, цветом неба на закате. Его творчество — калейдоскоп, где каждый поворот создаёт новый узор. Так жили импрессионисты. Они не стремились проникнуть в суть вещей, они хотели схватить мгновение, зафиксировать изменчивый свет, уловить ускользающее настроение. Их вдохновение было мгновенным, почти рефлекторным. Они не ждали, пока опыт уплотнится; они ловили его на лету, пока он ещё трепетал. И в этом была своя глубина, глубина мига, который невозможно повторить. Афанасий Фет в «Шёпоте, робком дыханье…» даёт почти чистый импрессионизм: нет глаголов, нет сюжета, есть только ускользающие штрихи мгновения:

Шёпот, робкое дыханье,
Трели соловья,
Серебро и колыханье
Сонного ручья...
...
В дымных тучках пурпур розы,
Отблеск янтаря,
И лобзания, и слёзы,
И заря, заря!..

Вдохновение здесь, сама дрожь мгновения: лёгкое касание, мимолётное впечатление, которое поэт успевает схватить, пока оно не исчезло. И у Фета есть стихи, вырастающие из долгого, уплотнённого опыта, где он возвращается к пережитому спустя годы. Но его визитная карточка — всё же мгновенная вспышка, а не толща. Борис Пастернак в «Феврале. Достать чернил и плакать!» рождает стихи из слякоти, городского шума, случайности, почти из ничего:

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною чёрною горит.
...
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

«Чем случайней, тем вернее» -  точная формула вдохновения, которое приходит извне. Поэт не накапливает опыт годами, а ловит мгновенную вибрацию мира. Марина Цветаева в «Моим стихам, написанным так рано…» описывает вдохновение как брызги, искры, вторжение:

Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я — поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,
Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам...

Это не углубление в уже пережитое, а взрыв от нового чувства, встречи, музыки, любви. Стихи «срываются», «ворвутся» — как искра, брошенная в сухую траву.

Где движения встречаются?
Может показаться, что эти два движения противоположны. Но так ли это? Вдумаемся: лёгкое касание тоже оставляет след. Отзвук — это не хаос, а структура. И, возможно, тот, в ком доминирует движение открытости, на самом деле накапливает впечатления, но не в виде плотной массы, а в виде множества тонких слоёв. А тот, в ком доминирует движение из глубины, тоже когда-то был открыт миру — просто его опыт стал настолько плотным, что теперь требует не расширения, а углубления. Философски здесь важно другое: вдохновение — это всегда встреча. Встреча внутреннего и внешнего. Когда доминирует глубина, внутреннее настолько насыщено, что внешнее почти не нужно. Когда доминирует открытость, внутреннее пластично и восприимчиво, и потому внешнее легко становится катализатором. Но в обоих случаях мы имеем дело с тайной: почему один творческий акт требует тишины и повторения, а другой новых впечатлений? Ответ, вероятно, кроется в самом устройстве личности, в её отношении ко времени. Одно движение живёт как бы вглубь времени, другое — вширь. Одно накапливает, другое коллекционирует. Одно строит монументальный собор, другое строит аутентичный поселок с множеством разноцветных домиков. Но подлинное чудо происходит там, где эти движения пересекаются. Где глубина опыта позволяет по-настоящему увидеть новое, а лёгкость восприятия не даёт опыту застыть. Это случается и в пределах одного стихотворения. Вспомним пушкинское «Я помню чудное мгновенье...»: всё начинается с мгновенного видения — «передо мной явилась ты», с чистого впечатления. Но затем это впечатление уходит в глубину, становится памятью, проходит через годы разлуки, через «бурь порыв мятежный», и возвращается уже преображённым, как «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь». Здесь оба движения — и открытость, и глубина — сплетаются в одно целое, и именно это сплетение даёт стихотворению его многомерность.

И возможно поразительно даже не то, что люди вдохновляются по-разному, а то, что оба движения ведут к одному — к творчеству и преображению. Творчество едино. Оно лишь дышит — то глубже, то чаще, то изнутри, то снаружи. И в этом дыхании вся его жизнь.