Наследство

Философское стихотворение по мотивам романа Михаила Елизарова «Библиотекарь»

   Аннотация

  Что первично — Смысл или Замысел? Этому вопросу посвящено стихотворение «Наследство», родившееся из размышлений над романом Михаила Елизарова «Библиотекарь» и его экранизацией.
  В произведении Елизарова писатель Громов создаёт книги, стремясь сохранить то, ради чего его поколение жило, сражалось, страдало и надеялось. Он не замышлял ни священного культа, ни кровопролитных сражений за свои произведения, ни вечной жертвы будущих поколений.
  Однако книги обретают необъяснимую силу, а их последний избранный читатель, Алексей Вязинцев, принимает на себя предназначение — непрерывным чтением оберегать Родину.
  Но был ли этот Замысел изначальным? Или он возник там, где человеческие надежды превратились в непреложные истины, а память о жертвах прошлого — в обязательство для тех, кто пришёл после?
  И что произойдёт, если однажды человек, познавший великий Смысл, устанет от необходимости бесконечно ему служить?
  «Наследство» — не пересказ романа и не альтернативный финал истории Алексея. Это самостоятельное размышление о природе унаследованных смыслов, свободе человеческой воли и той незримой границе, за которой верность памяти превращается в плен.
  Ведь если наши предки жертвовали собой ради того, чтобы мы могли жить, вправе ли мы превращать саму жизнь в бесконечную жертву их памяти?
 И наконец, главный вопрос:
  Что же мы наследуем на самом деле — великий Замысел, которому обязаны подчиниться, или право самим находить Смысл своей жизни?


 НАСЛЕДСТВО

Весь мир тогда ложился на ладонь —
Горбушка хлеба, обещанье лета.
За этот мир ступали мы в огонь,
Не требуя ни славы, ни ответа.

Потом из слов построили собор,
В котором всем велели верить чуду.
Вокруг него поставили забор,
Чтоб не услышать тихое «не буду».

В домах ругались, плакали, мирились,
И пахло хлебом, кофе и весной.
А там, где обещания хранились,
Стоял один бессменный часовой.

Порой хотелось просто отдохнуть,
Не размышлять о долге и свободе.
Но стоило ему глаза сомкнуть —
Как будто что-то рушилось в природе.

Он помнил тех, кого на свете нет,
Их смех — без всякой важности, без цели.
Они хотели, чтобы был рассвет,
А мы за них всю жизнь потом терпели.

Однажды мяч перелетел забор,
И мальчик крикнул: «Дядя, ну верните!»
Он поднял мяч. Шумел обычный двор.
А мальчик: «Дядя, мячик отпустите!»

Он отпустил. Не мяч — тугую нить,
Что связывала память и тревогу.
Ведь часовому незачем хранить
Ту клятву, что вела его в дорогу.

Он снял шинель, повесил на забор.
Мальчишка мяч поймал и побежал.
А он стоял и слушал разговор,
Пока его мальчишка не позвал.

Пахнуло липой, скошенной травой,
А мать звала мальчишку умываться.
И понял вдруг: бессменный часовой
Не должен был за этот мир ручаться.

Мы строили из громких слов собор,
За ним простая жизнь почти терялась.
А всё наследство — этот мирный двор,
Где жизнь без нас, как прежде, продолжалась.

Он сделал шаг. Мальчишка: «На ворота!»
И мяч ему с разбега покатил.
И вся у них теперь была забота —
Чтоб мяч соседям стёкла не разбил.