Мать

В избе, где пахнет сыростью и тленом,
Где паутина сбилась в серый ком,
Сидит старуха с выцветшим коленом,
С изъеденным, как молью, языком.

Её единственный, безропотный сынок,
Чьи руки в ссадинах от вечного труда,
Для всей родни — «бездельник» и «порок»,
«Позор семьи» на долгие года.

А он бежал к двоюродным и дальним,
Когда у тех трещал по швам сарай.
Он был для них безропотным, опальным,
Но первый мчал на крики  «Выручай!»

Ни разу за полвека не был пойман
На воровстве, на сплетне, на вине.
Он добротой и честностью наполнен,
Как поле — влагой в сонной тишине.

А мать бубнит, скривив поганый рот,
Слюной роняя желчь на половик:
«Он вас ограбит, пустит в оборот!
Мой сын — преступник, пьяница, должник!»

И верят ей. Родня, что с грош умом,
Кивает тупо, злобно морщит лоб.
Им проще жить в неведенье слепом,
Чем в правду глянуть хоть одним глазком.

Им проще верить в гнилости слова,
Чем в руки, что чинили им забор.
У сплетни — пробивная тетива,
У правды — молчаливый, тусклый взор.

А он молчит. И, ссутуливши плечи,
Несёт старухе с рынка молоко.
И помогает в каждый тёмный вечер
Той, что плюёт в колодец глубоко.

Он любит мать. Не вопреки, а с ней.
В его душе нет места для обид.
Чем злее яд из черных словарей —
Тем жарче в нем сыновний монолит.

А за стеной, в тепле своих перин,
Родня гудит, смакуя бабки сплетню.
Но сын стоит один. И он — один
Любовь хранит над этой преисподней.

Как можно быть беспринципной такой?
Как можно в материнском, древнем теле
Носить не жизнь, а погребальный гной,
Сжигая всё, что бесы не успели?

Ответа нет. В нем нет ни капли смысла.
Есть только старость, высохшая в прах.
Когда душа до донышка прокисла,
То гнить ей вечно в собственных грехах.

Когда-нибудь наступит правды час
И рухнет лжи её иконостас.
Она не мать. И даже не зверьё.
Она — дыра. Пустое забытьё.