Русский джаз мертв

Биографию пишут с конца:
Начинать с похорон веселее.
Пусть никто не запомнил лица,
Некрологи зато всё длиннее.

Годы жизни пока не нашли,
Но с расходами всё утрясли.
Всё включили: венки, пьедестал.
Лишь оркестр в бюджет не попал.

В первый раз у него полный зал.
Все билеты давно раскупили.
Он заметно бы чаще играл,
Если б чаще его хоронили.

Джаз узнали по дыму и льду.
По стакану и шляпе с полями.
Саксофон у гостей на виду.
Джаз удобнее слушать глазами.

Нейросеть сочинила портрет.
Темнокожий джазмен. Синий свет.
На картинке Нью-Йорк за спиной.
С чёрной лентой — почти как родной.

Он родился минуту назад.
Ни сомнений, ни тени подвоха.
И с трибуны печально твердят:
«С ним ушла золотая эпоха».

Каждый знал, почему он пропал.
«Он погиб от прогнившей системы!»
Кто-то рок обвинял и металл.
Кто-то клял равнодушье богемы.

Раздавали и славу, и грех,
Каждый помнил о нём лучше всех.
Кто-то вздумал сегодня сыграть,
Попросили его замолчать.

Все пытались припомнить мотив.
И кивали в момент узнаванья.
В золотой музыкальный архив
Записали минуту молчанья.

Гроб закрыли. Заплакал тромбон,
И рояль не решался вмешаться.
Саксофон подхватил этот стон,
Не умея иначе прощаться.

Контрабас прикрывал нас, живых.
Дождь стекал по футляру над нами.
Барабан отстучал семь восьмых,
Оставляя восьмушку на память.

Музыкантам велели играть,
Чтоб никто не посмел танцевать.
Дирижёр соблюдал ритуал,
Только марш от него ускользал.

Свинг прорвался сквозь траурный звон.
И оркестру пришлось извиняться.
И покойного вынесли вон —
Он мешал нам красиво прощаться.

Поминальный минор развели алкоголем.
В тишине допивали. Труба замолчала.
Из-за плинтуса что-то пищит ля-бемолем.
«Соль-диез», — поправляет профессор из зала.

На прощанье покойного нет,
Хоть скорбели о нём поневоле.
От него передали привет:
«Он сегодня в отъезде. Гастроли».