Видишь, дружище, я до сих пор здесь

Видишь, дружище, я до сих пор здесь, а ты помер.
Хотя тебе эта жизнь была куда нужнее, чем мне.
Но кто нас спрашивает. Нам просто присваивают номер,
Чтобы отличать потом на непрекращающейся войне.

Не то чтобы я грущу: я надеюсь, что и меня призовут хоть куда-то.
Плевать куда, нет сил больше заниматься троеборьем:
Бороться с терпением, надеждой и постулатом,
Что чашка воды и есть наше не выстраданное море.

Никогда не имел потребности в совершении обгона,
Чтобы довести себя до катарсиса и продлить самолюбование.
Перепробовал разные подходы: от жабы в кармане до самогона,
Познавая традиции этого мира икания и пованивания.

А как же хотелось, смотря на твои раскормленные устремления,
Родить свои и выращивать их месяц за месяцем.
Родил, но сказали: не дёргайся. Иди, не оглядываясь, и ешь печенье.
Тем более что мечты твои благополучно успели повеситься.

Дабы не сдохнуть от страха, пожираю формы идеальных пропорций,
Забрасываясь не по правилам приставившихся авторитетов.
Да клал я на ваше вето! Хожу себе по нужде и требую свежих порций,
Стуча каблуками по головам закопанных алкашей-поэтов.

Милая Dolorosa, давно я прозрел, поверив, что Via твой досконален,
Взволнованно ожидая, когда же меня раздавит родной номерной крест.
Хотя удивляюсь скупости застройщика. Он же, сука, экзистенциален.
Но нет, вот тебе дорога, и вали по ней со вновь прибывшими под оркестр.

Ни проспекта, ни площади, ни жалкого переулка не создал.
«Зачем? — говорит. — Вас всех ждёт однообразный скучный конец».
Разнообразие положено, только если ты по профессии апостол,
В крайнем случае кладовщик и можешь примерить чужой золотой венец.

Другого объяснения скудости здешней инфраструктуры не нахожу.
Цинизм и презрение — любимые дети владельцев-создателей.
Скучно жить? Так выпей сладкой водки, отстегни парашют
И шли мессагу: «Возвращаюсь из тела, долбаные друзья-приятели».

Её с головой хватит для признания по обе стороны наблюдения.
Привлечь внимание — не это ли задача нашего пребывания в космосе?
Но кому-то не хватает одобрения на свободное падение,
А кому-то достаточно и смерти, чтобы похоронить себя в тонусе.

Беда в том, что при хождении строем можно строить отношения и планы.
Фантазии отвлекают от грохота шагов и невозможности остановиться.
Хотя грех жаловаться, если рядом гораздо дольше живут платаны.
Они, обречённые на столетия, разумеется, центр, а мы — шаркающая провинция.

Постоянно хочется экспериментировать со своими желаниями.
Они — единственное, что доступно в любых количествах и без ограничений.
Хочешь, надеждами живи, а хочешь — живи страданиями,
Получай кайф от амплитуды раскачивающихся под тобою качелей.

Сказать по правде, на ходу трудно оценить зрелищность передвижения.
«Смотри, — кричат, — не замешкайся при ускорении ступающих рядом!»
Спокойно амигос! Я отдаю должное постоянству своего положения,
Но и не забываю о конечной остановке этого странствующего парада.

Не знаю, излучает ли что-то моё застывшее выражение лица,
Но лица в пределах видимости наполовину смешны, наполовину трагичны.
В нашей шеренге шагают исключительно барышни и только один пацан.
Шагаем в ногу, хотя дерёмся и ругаемся, прекрасно зная друг друга лично.

Сознание испытывает зависть, наблюдая незапятнанный оптимизм.
Но рассыпается на множество мелких пазлов, проклиная себя
За мудрость, превратившую в тонкую линию горизонта Верх и Низ,
За ложь надежды, посеянную в душах уверовавших в него ребят