Мы выходим к свету чугун и стекло

Мы выходим к свету: чугун и стекло,
Где купол гранитный застыл угловато.
Там буква на глобусе. Время стекло
В ладонь из прозрачного, зыбкого злата.
Так пахнет дождём типографский листок,
И краска не сохнет на книжных страницах,
А город, как старый, забытый пророк,
Читает судьбу на взволнованных лицах.


Налево колонны уходят в зенит,
И улицу тянет в соборную залу.
Там музыка чьих-то шагов дребезжит,
Стекая молитвой к речному каналу.
А рядом — лаванда, бензин и сирень,
Фотограф на стёклах фиксирует нежность.
И книга на лавке, хранящая тень,
В прохожих вливает свою безмятежность.


За дверью — сюжет, что закручен винтом,
Балясины блещут от тысяч касаний.
Там в ушке иглы притаился фантом —
Верблюд из рождённых в песках предсказаний.
Там текст на зерне — как немой протокол,
Блоха в кандалах под надзором прищура.
И вечность садится за кухонный стол,
Впиваясь в шашлык, что сочится с шампура.


Там пышки в глазури и жареный дух,
И очередь — лента из детских видений.
А в храме — орган, что ласкает наш слух,
Деля тишину на сто тысяч мгновений.
Там красная башня пронзит облака,
И время застынет, прольётся текила...
Но ветер слова вырывает, пока
Мы держимся крепко за эти перила.


Планета вращается в детских руках,
И кошки на стенах — легенды о боли.
Шарманщик в пальто затерялся в веках,
Крутя рукоятку затейливой доли.
А в проймах домов — вспышка тёмной воды,
И лодка, что полнится шёпотом тайным,
Стирает под мостиком наши следы,
Став жестом доверия — не покаяньем.


Маршрут замыкается. Эхо в метро.
Нас в шелест имён принимает квартал.
И Питер, вонзив под живое ребро
Свой холод, — любовью для нас заблистал.



От выхода на канал Грибоедова — в вечность и обратно.