1517. Мишельи Диана

 Эпическая поэма 1517. Мишель и Диана является самой длинной поэмой в мире на русском  языке - 20 000 строчек, побив рекорд, который держался 246 лет. Также это самая длинная рифмованная поэма в Восточной Европе. Поэма внесена в книгу "Рекорды России"! 

СТАНИСЛАВ ЧЕРНЫШЕВИЧ 1517. МИШЕЛЬ И ДИАНА

ГЛАВА I
 
Волшебный аромат цветов,
Чудесный запах первоцветов
Немного подразнил ослов,
В Каир везущих кастаньеты
В дар для придворного оркестра
И для парадных, славных дней,
В телеге вместе с парнем честным
По имени Мишель Абей.

Для двух ослов по стёжкам леса
Тащить телегу весом выше
Значений собственного веса,
По глине и траве закисшей –
Приятного, конечно, мало.
И потому Мишель в пути
То спал, укрывшись одеялом,   
А то предпочитал идти.

Одет он был в халат атласный,
Обут в сандалии простые,
Куда в подошвы ежечасно,
В давно уж стёртые, худые,
Бурьянный сор упрямо лез
И пятки сильно щекотал –
Тогда Мишель брёл под навес
И траву шилом вычищал.

Мишель Абей был сын Лиана,
Лиан же – зятем Фахр эд-Дина,
Который был эмир Ливана –
Земель, сведённых воедино,
Где люди мудрые решили
Свой край совместно защищать
И свод законов утвердили,
Чтоб Фахр мог ими управлять.

Страна долин и гор высоких,
Маслин, дубов и винограда,
Владычица морей глубоких
И бесконечной анфилады –
Эмира всюду возносила
За то, что был он долгу верен,
Не разгонял протесты силой,
Да и в словах нелицемерен.

Крепка была его рука,
Могущество весьма безбрежно,
С врагами ярость велика,
И в одеянье белоснежном
Он был начитан, разговорчив,
Знал арамейский и санскрит
И обожал народ свой очень –
От неимущих до элит.

Амина – дочь его родная,
Жена прекрасная Лиана,
Мишеля, сына, поднимая,
Была и папе талисманом,
Жемчужиной на всех пирах,
Союзником в упрямых спорах 
И в государственных делах 
Слыла поддержкой и опорой.

Она не ведала проблем,
Чтобы подать красиво ужин
И не касалась сложных тем,
Когда совет её не нужен
Эмиру был в какой-то миг –
Ну, например, когда он спал
В библиотеке между книг
И тихо веком трепетал.

Фахр с детства обожал Амину
И нежно относился к ней,
И вместе с дочерью в гостиной
Всегда встречал любых людей.
Она всем кланялась с почтеньем,
С чужой играя детворой,
И появлялось ощущенье,
Что дом наполнен добротой.

Она ответственна за сад
Была чудесной красоты.
Где абсолютно невпопад
Росли прекрасные цветы:
Тюльпаны, розы и жасмин,
И флёрдоранж на ветках белый –
С тех веток летом апельсин
Амине падал в руки спелый. 

Любим ей каждый лепесток
На клумбах за резным забором,
И каждый куст у стройных ног,
И шелест листьев, стеблей шорох,
И ветер с исполинских гор,
Спускающийся плавно, важно,
До самых до оконных створ
С волшебным шёпотом протяжным.

Её одежда дорогая,
С декором в золотых застёжках,
И элегантность неземная,
И краски на лице немножко –
Так привлекают и чаруют,
Что весь народ глазеть бежал
На симпатулечку такую,
Как её папа называл.

Но лишь в одном с ней расходился
Нередко Фахр эд-Дин великий,
И сразу строгим становился,
И поднимал скандал до крика,
Когда Амина, протирая
От пыли стол его рабочий,
Предметы двигала там, зная,
Что он разгневается очень.

Эмир не мог стерпеть такое,
Чтоб кто-то, в том числе и дочь,
Брал вещи те своей рукою,
Что призваны ему помочь
Страной руководить бессменно:
Большую круглую печать,
Кинжал, ещё палаш военный,
А также личную тетрадь.

Тетрадь была ценна особо –
В ней Фахр эд-Дин хранил записки:
Какие знатные особы
Настроены волюнтаристски
И были крайне непослушны,
Как контролировать их пыл,
Чтобы поступок их вертлюжный
Его престиж не сокрушил.

В тетради – также имена
И тех, кто был к нему лоялен:
Персоны, кланы, племена,
Кто был умён, рационален,
С кем можно было обсуждать
И мирный план, и шаг военный,
Кто смел был прямо выражать
Свой взгляд довольно откровенный.

– Амина, сколько говорить? –
Кряхтел отец, надувши щёки. –
Увещевать тебя, просить
И вслух высказывать упрёки,
Что вещи на столе моём
Лежат, как мне необходимо,
Чтоб безопасным был наш дом
И все остались невредимы.

– Да, знаю, папа, понимаю, –
Смеялась милая Амина. –
Но иногда так отвлекает
Жар от массивного камина,
Что греет комнату твою, –
Из-за него я размякаю
И в наслаждении пою,
И про палаш твой забываю.

– Палаш лежит в том самом месте,
Где мне удобно очень быстро
Схватить его с кинжалом вместе,
Если опасность вдруг нависла,
И руку подлую отбить
Предателя, что вынул меч,
Клинок отважно отразить
И звонким криком слуг привлечь.

– Ты говорил уже сто раз,
И в сотый раз тебе отвечу:
Я знаю, что ты любишь нас
Безбрежною любовью вечной.
Но кто рискнёт сюда зайти
Через сплошной заслон охранный,
Чтоб грань такую перейти –
Вонзить в тебя свой меч чеканный?

– Как кто, Амина? Ты не знаешь?
Врагов полно у нас с тобой.
Пока ты руку поднимаешь,
Чтоб тряпкой стол очистить мой,
Стереть потёки от стакана, –
Испанцем купленный слуга,
А может, нанятый османом,
Уже взял нож из сапога.

Я слышу – он уже несётся,
Клинок свой острый обнажая,
Сейчас к нам в комнату ворвётся
И, тёплой кровью заливая
Мои халат, тюрбан и тапки,
Потом тихонько выйдет прочь.
Чем отбиваться? Твоей тряпкой,
Моя прекраснейшая дочь?!

– Ты, папа, страхами наполнен,
Что почвы не имеют вовсе.
Я лично случаев не помню,
Чтоб в дверь сюда изменник скрёбся
Из собственной твоей охраны –
Предателей в ней нет совсем.
Ты – гордость славного Ливана
И дорог искренне нам всем!

– Не все довольны моей властью!
– Согласна, папа, здесь ты прав,
Но, если честно, лишь отчасти!
Любой в стране, эмиром став,
Расстроит сразу же того,
Кому он явно не по нраву,
Но вряд ли ты найдёшь врагов
В рядах бойцов искусных, бравых.   

Смотри – их тут довольно много –
Отважных, доблестных солдат.
За ними наблюдают строго
Их командиры. Также в ряд
Стоит пехота во дворе.
Ещё вокруг него по кругу
Патруль проходит на заре
На конях с боевой подпругой.

– А если всех он перебьёт
За ночь, подкравшись, словно кошка?
Коварно в спину нож воткнёт
И заберётся мне в окошко.
Как дам я бой ему потом,
Когда палаш мой прочь откинут?
Ну, ясно – стану бить ведром,
Пока нас люди не разнимут.

– Смягчись, расслабься и остынь!
Уж если перебьёт охрану,
То столько шейхов и шейхинь,
И с ними всякие султаны
Из дружественных нам краёв
Осудят бунт кровавый тут,
Что заговорщиков без слов
Найдут и отдадут под суд.

– Вот их под суд, а мне куда?
Ползти во двор в кровавой пене?
И там тебя ждать у пруда,
Чтоб положила на колени
Ты тихо голову мою
И стала утешать опять?
– Уйми гордыню же свою,
Не нужно дальше закипать.

Отец, ты споришь, чтобы спорить,
Но всё, что ты сейчас сказал,
Не сможет нас с тобой рассорить.
Тебя никто не убивал
Ещё ни разу и не станет.
Опасность только вне дворца.
Сиди спокойно на диване! –
Амина обняла отца.

Эмир от нежных рук Амины,
Конечно, сразу раскисал,
Да и от глаз её невинных
Его пыл тут же угасал.
И он совсем не волновался,
И вид был не таким уж строгим,
В улыбке доброй расплывался,
Забыв и страхи, и тревоги.

Действительно, дворец огромный
Насыщен был толпою слуг,
Что отвлеклись делами, словно –
Но моментально брали в круг
Любого, кто без объяснений
К эмиру шаг свой направлял
Или хотя бы на мгновенье 
В беседе голос повышал.

Лиан командовал охраной –
Всю стражу подбирал он лично.
Он не терпел одежды рваной
И разговоров неприличных.
Лишь те бойцы имели право
Дворец эмира охранять,
Чей облик был ему по нраву,
Чей вид способен восхищать.

Один из стражников Лиана,
В кафтане стёганом багряном,
Был ростом прямо с великана
И мастерски владел арканом.
Он неожиданно бросал
Витую прядь верёвки прочной,
И его выпад ужасал
Тем, что был бесподобно точным.

Другой мог гнуть железный прут
И своей силы не смущался.
Он превращал металл в хомут
И вешал всем, кто сомневался,
На шею прямо во дворце,
И проигравший спор – минуту
С досадой на своём лице
Скакал, как конь в сраженье лютом.

Но самым славным и известным,
О ком шла всюду болтовня
И слухи в деревнях окрестных
Распространяла малышня,
Был Сулейман, что мог свободно
И быстро проходить сквозь стены
И возвращаться беззаботно,
Эмиру кланяясь почтенно.

– Скажи, что чувствуешь ты в стенах? –
Вопросы сыпались вокруг.
– Да нет особой перемены.
Сначала только был испуг,
Потом привык, вхожу без страха,
Да и спокойно выхожу.
Лишь чуть в пыли моя рубаха,
Которой очень дорожу.

Я, честно, и не замечаю,
Как будто нет совсем стены.
Хотя, когда вхожу, качает,
Сравнимо: будто от волны
Корабль в море в шторм несильный…
И вроде не стена она,
А просто сажа, дым коптильный,
Буквально в палец толщина. 

– Ну что ж, такие нам нужны! –
Заметил Фахр эд-Дин степенно. –
Но правила для всех важны:
Ко мне без стука и сквозь стены
Входить даже тебе нельзя,
Факир чудесный, Сулейман.
– Запретна комната моя, –
Добавил он, надев тюрбан.

Но строгий вид эмира был
Лишь ненавязчивым притворством,
Ведь Сулеймана он любил
С учётом прежнего проворства –
За то, что спас его Амину:
Когда она рожала внука,
Сошла вниз горная лавина
Стрелою, пущенной из лука.

Свалился загородный дом,
Где роды начались у дочки,
Засыпав полностью потом
Подвал, в котором в старой бочке
С младенцем спряталась Амина,
А с ними добрая служанка.
Согнуть едва успели спины,
Как камни схлопнули землянку.

Сидели где-то полчаса,
Пока эмир скакал с подмогой,
А после юркнул, как оса,
Внутрь Сулейман и на дорогу
Сквозь камни вытащил троих –
Никто тогда и не спросил,
Как парню удалось за миг
Найти на это столько сил.

И только после, день спустя,
Эмир с величественным видом,
Халатом красным шелестя,
Простив горам свои обиды,
Спросил у дочери своей:
– Что чувствовали, выбираясь?
– Отец, мы шли к любви твоей
И ни о чём не волновались.

– Но ты сама же понимаешь:
Те скалы, что сошли на вас, –
Их за два дня не разбросаешь!
– Так Сулейман же вывел нас,
Пришёл за миг из ниоткуда
И после вышел в никуда.
Так мы и выбрались оттуда,
Явившись целыми сюда.

Не спрашивай, отец, не знаю,
Всё быстро проскочило так.
– Согласен, дочка, понимаю,
Но думаю, нам подан знак:
Вас в горы не пускать опять
И больше вам давать любви!   
– Отец! А сына как назвать?
– Мишель! Вот так и назови!
 
История Ливана нежно
Ведёт нас к одному истоку –
Тем городам большим прибрежным,
Что стали звёздами Востока.
И самый главный в веренице –
Их венценосный град Бейрут,
Что основали финикийцы
На Средиземном море тут.

Как в знаменитую Пальмиру,
Что пышной роскошью влекла,
В Бейрут – на перекрёстке мира –
В те дни толпа торговцев шла.
А рядом Тир – веками модный,
Где Шёлковый великий путь
С сухого превращался в водный,
Чтоб морем к Риму домахнуть.

Везли туда бумагу, порох,
Фарфор, чай, специи и рис,
Ковры, одежду, шёлка ворох,
Ещё тибетский барбарис.
Флот проседал в воде так низко
От сумок, амфор, бурдюков,
Что плыл с чрезвычайным риском
Вдаль от ливанских берегов.

Кто путешествовал немало,
Познал красоты той страны:
Пещеры, бухты, птичьи скалы,
Дома античной седины.
Всё, как сейчас, так было раньше,
Пять сотен лет тому назад,
Когда с величьем широчайшим
Эмир ходил вперёд-назад.

Он выглядел совсем не старым:
Спина прямая, как у всех,
Кто в жизни, пожиная лавры,
Не ведал никаких помех,
Кто был настолько предан делу,
Что люди шли за ним толпой.
Он был во всех делах умелый
И вечно чем-то занятой.

На выпад огрызался стойко
И мчался воевать в седле
С очередным испанцем бойким,
Что в порт приплыл на корабле
Установить свои порядки
И флаг поднять вверху меж скал –
За эти наглые нападки
Суда эмир дотла сжигал.

Десятки тысяч рук с мечами
Взмывали в небо в его честь.
Бойцы с щитами за плечами
Готовы были в битву лезть –
Неважно, с кем, неважно, сколько
Врагов пришло искать успех.
Эмир мог пальцем щёлкнуть только,
Чтоб утопить в крови их всех.

Ливан кругом в вершинах горных,
Что скрыты снегом на полгода –
Отличный щит от неуёмных 
Солдат в жестоких их походах,
Какими управляли строго
Сюда пришедшие султаны.
Их здесь лежать осталось много,
Убитых в кряжах и карманах.

Веками крепло государство
В боях за честь и за свободу,
И в этих страшных битвах частых
Лишь укреплялся дух народа –
Людей сплочённых, сильных, смелых,
Что, луки опустив к ногам,   
Стояли на вершинах белых
Лицом к любым своим врагам.

Но только внук пошёл не в деда:
Он лишь к обеду просыпался,
Тяжёлого труда не ведал
И в разных девушек влюблялся,
С какими весело кутил
И юность прожигал в тавернах,
Где кружками напитки пил,
Что опьяняли честь безмерно.

Весь локоть на руке у принца
Чистейшим серебром обвешан.
Здесь явно было чем гордиться,
Ведь сплавом никаким не смешан
Анатолийский самородок,
И на браслетах знак стоял –
Эмблема царского их рода,
Какой принц чтил и уважал. 

Девчонки с ним забот не знали,
Он наряжал их, как для бала.
Их пряди шпильки украшали
Из благородного металла,
А платья, сшитые по моде
У лучших дорогих портних,
Мишель своим подружкам, вроде,   
Сам лично покупал для них.

Он даже как-то ранним утром
Посылку получил из Вены –
Десятки туфель в перламутре,
Чтоб танцевать в домах почтенных.
Мишель дарил их незаметно,
И совершенно не напрасно:
Смотрелись максимум эффектно
Девчачьи ножки в туфлях классных.

Однако люди замечали,
Что слишком он любвеобилен,
И даже во дворец писали,
Чтоб с ним всерьёз поговорили.
Без оскорблений неприличных
И без пощёчин непристойных
Внушили принцу, что публично
Он должен выглядеть достойно.

Семья вела с ним разговоры,
Пыталась как-то вразумить,
Но парень отвечал лишь спором,
Что знает сам, как надо жить,
За что и получил суммарно
Он наказанье – ехать в ссылку
В Египет, сев к звезде Полярной
В телегу вечером затылком.

Ливан восходит к слову “белый” –
Так переводится в трудах
Он у учёных престарелых
В льняных накидках на плечах,
И их труды есть часть эпохи,
Что видела и страсть, и кровь,
Дворцовые переполохи,
Интриги, войны и любовь.

Дворец, где потолки высоки,
Просторный был, почти безбрежный.
В кувшинах – пахта, салеп, соки,
Еда в посуде белоснежной.
Любой мог подойти и взять
Лепёшки с мясом, с сыром, с рисом,
А если у окна стоять –
То виден край морского мыса.   

Собрав Мишеля для поездки,
Родня была тверда осанкой:
Мол, обсуждали на повестке
Его влечение к гулянкам.
– Египет в этом плане строгий, –       
Сказал отец, прощаясь с сыном. –
Он отучил подростков многих
От тяг к излишествам и винам.

Мой брат там правит всем Каиром,
И ты – племянник славный брату.
Узнаешь суть другого мира,
Вернёшься воином, солдатом.
А из каштанов кастаньеты
Пусть примет в дар глава бессрочный.
Так принято по этикету,
И к ним ещё вот – мёд цветочный.

Скажи ему, что собирали
Тот мёд в лугах, в горах высоких,
И очень сильно рисковали
Сорваться вниз, в обрыв глубокий.
Но ради брата дорогого
Я лез на скалы без сомнений.
Пускай поест медку густого
На свой ближайший день рожденья.

– А кастаньеты, внук любимый, –
Вмешался дед, мотнув тюрбаном, –
Готовили неутомимо
Нам из испанского каштана.
Заказ мы сделали в Мадриде,
Послав в обмен мечи из вутца.
Испанцы, как их только видят,
Уже от жадности трясутся!

– И что же за мечи такие? –
Мишель спросил у деда робко. –
У них, что, ручки золотые
Или они быстрее пробки
В ладонь выскакивают сами
Из ножен в самый нужный миг?
Или на лезвии орнамент,
Какого нету у других?

Лиан позвал в сторонку принца
И снял с ковра блестящий меч.
– Ну, ты же знаешь дедов принцип:
Не отвечает он на речь,
Когда она полна острот
И ядовитая особо.
Не забывай, что ты – наш род,
Держи клинок и сам опробуй.

Меч так изыскан в своём виде,
Неповторим в своём движенье,
Что воин, на коне с ним сидя,
Уже внушает уваженье.
Клинки из вутца так остры,
И прочен так в бою булат,
Что сразу оставляешь ты
Без шансов вражеских солдат.

– Ну что ж тогда, позволь понять:
Вот если меч такой прекрасный,
Зачем Мадрид вооружать,
Давать им перевес опасный?
– Мишель, послушай, сын мой милый,
Немного прояви чутья:
Мы лишь показываем силу,
Не технологию литья.

– И что? В Испании огромной
Не могут сталь варить как надо?
У них и флот боеспособный,
Бывает, целая армада
Плывёт в морях и океанах,
И пушки лучшие у них.
Они и здесь торчат незвано,
У наших берегов крутых.

– Ты прав, Мишель, но меч из вутца
В Европе всё равно в цене.
Попозже, может, разберутся,
Как плавить сталь в печах, в огне,
Чтоб получать такую прочность,
Что в наших есть мечах сейчас,
Ну а пока не могут точно,
И потому берут у нас.

– Смотри: килич, а вот ханджар.
Они из лучшего металла,
Что для врагов – сплошной кошмар,
Ведь твёрже нет материала.
Блеск, гибкость каждого клинка
Испанцев будоражит важных.
Легко снимает с позвонка
Он головы солдат отважных.

Отец Мишеля был из Тира –
Почтенный воин, что когда-то
Вниманья дочери эмира
Добился молодым солдатом.
На трон претендовать не мог,
Да он и не претендовал,
Но день за днём, сбиваясь с ног,
Родного сына опекал.

А сын как раз и был наследник
Той самой крови, что давала
Ему, как говорил советник,
Права на власть и допускала
Знать все секреты во дворце
И порицанье объявлять
Тем, кто с упрямством на лице
Приказ не хочет выполнять.   

Только вопросы государства
Для принца были лишь вторичны.
Он обожал ведь те пространства,
Где много женщин симпатичных.
А заседания подручных
Вельмож, где были сплошь мужчины,
Мишель считал занятьем скучным
И пропускал их беспричинно.

На мраморной плите огромной
Стояло здание дворца.
Величием и гневом полный,
Казался принцу вид отца.
Дед в украшеньях драгоценных
Качался рядом на качелях    
И повторял, что нет замены 
Решению изгнать Мишеля.

Мишель не смел присесть при старших,
Но право говорить имел.
— Мне кажется, придирки ваши,
Как сотня очень острых стрел,
Летят в меня несправедливо.
Я ничего не нарушал,
Веду себя всегда учтиво
И в мыслях чистый, как кристалл.
 
Эмир в ответ заулыбался
И посмотрел недоумённо
Туда, где внук его топтался,
Всё отрицая непреклонно.
И захотелось Фахр эд-Дину
Махнуть на мальчика рукой,
Коль он предстал опять невинным,
Но вырвалось само собой:

– Действительно, твой вид снаружи
Весьма и честен, и приятен.
Нельзя сказать, что неуклюжий –
Всегда постиран и опрятен,
И слуг совсем не обижаешь,
И с подданными вежлив очень,
Но только часто посещаешь
Места, где пьянь гуляет ночью.
 
Наш род такое осуждает,
Принять такое невозможно.
Никто из нас не понимает,
Зачем ты выбрал путь столь ложный,
Когда есть шанс испить из блюдца
Сполна могущества и славы.
Ну что ж, в Египте разберутся,
Ошиблись мы сейчас иль правы.

– А расстоянье до Египта
Не догадались подсчитать? –
Принц зацепил эмира хитро. –
Туда два месяца шагать!
А у ослов ведь шаг короче.
– Так ты и не спеши особо, –
Эмир воскликнул властно очень,
Пугнув всех рядом до озноба.

Задумайся о поведенье,
Зачем родился ты на свет,
Понять своё предназначенье
Пора тебе уж в двадцать лет.
Поразмышляй, вцепившись в вожжи,
Как сделать дел полезных много,
И в этом пусть тебе поможет
Как раз та долгая дорога.

Мишель не знал, что и ответить,
Ведь за любую его фразу
Его как будто били плетью
И после убеждали сразу,
Что жизнь его сейчас никчёмна,
И ссылка в дальнюю страну
Ему поможет благотворно
Прочувствовать свою вину.

Но почему категорично
Решенье принято такое?
По сути, это нелогично –
Гнать принца из его покоев.
Ведь если он погибнет, зверски
Убитый где-то на дорогах –
Кто трон займёт потом имперский?
Кто станет старикам подмогой?

– И всё равно мне непонятно,
Кто пишет на меня доносы,
Преувеличив пятикратно
Мою вину, назвав несносным
Моё желанье посещать
Места, где можно встретить пьяных.
Что за доносчик и как звать?
Скажи – преследовать не стану.
 
– Сказать, конечно, не скажу,
Лишь намекну, что это – друг.
Я за тобой ведь не слежу,
Хотя и знаю весь твой круг.
Змея вползла к вам очень близко
И мне рассказывает лично,
Кто пал из вас довольно низко,
А кто ведёт себя отлично.

Мишель растерянно стоял.
Ответ, что выдал Фахр эд-Дин,
Ему, конечно, позволял
Задать вопрос ещё один.
Он был взволнован и расстроен:
Неужто кто-то из своих
Сдаёт, расчётлив и спокоен,
Все замыслы и планы их?

– Так это друг доносит, значит,
Чьё имя ты сейчас не скажешь?
– Нет, не скажу, мой внук, иначе
Ты обязательно накажешь
Его, воспользовавшись силой
И властью, что тебе даны.
Вдруг обойдётесь с ним не мило,
А нам скандалы не нужны.

– Ты там не подведи в Каире, –
Добавил дед. – Держись прилично,
Решай любые ссоры в мире,
Покушав, мой посуду лично.
Когда ведёт беседу старший,   
Молчи, пока тебя не спросят.
Не ешь лаваш, на пол упавший,
Не пей того, что с туфель сносит.    

В дорогу вот бери монеты.
Они из золота!
– Так много?
– Их примут в каждой части света,
Куда б ни привела дорога.
А если станут грабить рьяно,
Семейный вот тебе кинжал.
Ещё совет: беги от пьяных,
Где бы ты их ни повстречал.

В семье эмира спорить с главным
Никто не смел даже пытаться.
Никто не мог, что и не странно,
Такого мужества набраться.
Семья была – пример для граждан,
За ней следили днём и ночью,
И применяли в доме каждом
Их лучший опыт, и не очень.

Так что эмир в кафтане красном,
Подбитом мехом дорогим,
Дал всем понять предельно ясно:
“Честь рода в доме сохраним!”
И приказал внести в цитатник:
“Любой повеса здесь – изгой,
Кто должен, взяв овечий ватник,
Уехать сразу с глаз долой!”

Лишь только мама не хотела,
Чтоб сына гнали из дворца,
Но её слово не имело
Таких же прав, как у отца.
Связала она кофту парню
И вышла провожать в слезах.
Как молот бил по наковальне –
По нервам материнский страх.

Мишель обнял её так нежно,
Как это может только сын,
И обещал вернуться спешно,
Чтоб не прибавить ей морщин.
Хотя прекрасно знал: дорога
В далёкий и суровый край
Отнимет времени так много,
Что дни считать лишь успевай.

А как же отнеслась прислуга
К отъезду принца во дворце?
Кто с интересом, кто с испугом,
А кто-то на своём лице
Носил пустое безразличье,
Но, если в целом рассуждать,
Скандал семейный – очень личный,
Чтоб его слугам обсуждать. 

А вот любимый шут Мишеля
Успел товарищу пожать
На счастье руку и свирелью
Гостей умчался развлекать.
Ведь, хоть и жалко было внука,
Эмир предупредил здесь всех,
Что станет рад он тем лишь звукам,
В каких – хихиканье и смех.

И потому все веселились,
Смешно плясали под свирель,
У ваз с бананами толпились
И пили яблочный коктейль.
Шуты ходили на ходулях,
Гимнаст садился на шпагат,
Мишень из аркебузы пулей
Искусно поражал солдат.   

Гудел дворец многоэтажный,
Что был из камня крепко сложен.
В спектаклях комики отважно
Прошлись сатирой по вельможам.
Эмир там и себя узнал
В одной из храбрых тех пародий
И очень громко хохотал –
Понравился сценарий, вроде.

Мишель вздохнул, покушал плотно,
Спасибо поварам сказал
И, почесав кота щекотно,
Ремни сандалий завязал.
Дед приказал, чтоб незаметно
Он от друзей покинул двор,
И возраженья были тщетны,
Как и вообще какой-то спор.

В телеге не было простора,
Вместимость – пара человек,
Зато был чай с недавних сборов,
Соломы куча, чтоб ночлег
Не показался слишком жёстким,
Кремень с кресалом для огня,
Сундук, вода, пять мисок плоских
И свежих булок на три дня.

Ещё там был навес на рейках –
Они торчали по бокам, –
Зонт, хлопковая телогрейка,
Чтоб согреваться по ночам,
Копьё шестнадцатого века
С весомым остриём железным
И книги педагога-грека, 
Что явно были здесь полезны.

Другие вещи были скрыты
Под крепкой тканью парусины:
Там и компот, в бутыль налитый,
И много специй, и маслины,
И в бочке мёд, и кастаньеты,
И красный праздничный кафтан,
Пирог, в дорогу разогретый,
И металлический стакан.

Мишель в телегу прыгнул, ёжась,
Её в раздумьях покачал,
Чтобы проверить на надёжность,
И птицам в небе помахал.
Пеганка, щёголь, свиязь, стрепет –
Он знал вокруг любую птицу.
В поездке, что приводит в трепет,
Инстинкт их мог бы пригодиться.

Когда они огромной стаей
Взлетали с веток резко вверх –
Возможно, что, еды желая,
Медведь голодный начал бег
Примерно рядом с данной точкой,
И лучше тихо постоять,
Чтоб скрип колёс по мелким кочкам
Его не начал привлекать.

Вообще, в таком пути опасном,
Где каждый зверь убить готов,
И день то ясный, то ненастный,
И нет друзей, чтоб парой слов   
Для настроенья обменяться,
Да и для внутренней свободы,
Уместно будет полагаться
На милость от самой Природы.

– Вперёд! – Мишель ослов погнал,
Обиженно сверкнув глазами, –
На людях чувств не показал,
Лишь обещав вернуться маме.
– Пока, Ливан! Я в край враждебный
Сегодня выдворен нечестно.
Пусть не в рудник тюремный медный,
Но что там – вовсе неизвестно! 

Красивым ожерельем тучи
Висели за большой скалой,
Чей вид был горд и неуступчив
Над Аравийскою плитой.
Она веками возвышалась
Здесь со времён палеоцена
И почитаемой считалась
В Ливане с первого колена.

Проезду камни не мешали,
Скала была вдали правей,
Но взгляд Мишеля привлекали
Там засиявшие на ней –
Костры, зажжённые народом,
Что провожал в дорогу принца
Из ныне правящего рода
По правилам своих традиций.

Не все в Ливане соглашались,
Чтоб принц был изгнан из страны,
И вот они толпой собрались –
Их взгляды вниз устремлены,
Где, словно капелька воды,
Казался им Мишель в деталях –
Интриг дворцовых и вражды
Заложник, – как они считали. 

Эмир на резвом скакуне,
В накидке очень дорогой,
При яркой молодой луне,
Под мощный барабанов бой,
На ту скалу взлетел уставший,
За ним – под сотню верных слуг,
Сдержать людей, заклокотавших,
Что встали дерзко в полукруг.

Однако вождь умел красиво
Снять напряженье – был бы повод –
Мог слушать очень терпеливо
И тихо разъяснять свой довод.
Вот и сейчас он вышел смело
Отъезд Мишеля объяснять –
Что принцу воинское дело
Настало время постигать.

Эмир сказал, что чтит Мишеля
И в детстве очень обожал,
Ходить учил, потом в качели 
Сам лично во дворе сажал,
И кисть с холстом и акварелью
Он подарил быстрее всех,
И что прошёл с ним все ущелья
В горах, топча там вечный снег.

– Но ты же выгнал из Ливана
Его по мелкому доносу!
Такой вот слух пронёсся странный, 
Теперь ответь нам на вопросы:
Какой же суд решенье принял
Юнца в изгнание отправить? –
Торговец в одеянье синем
Сумел народу гнев добавить.

– О, люди! Не было суда,
Мишель ведь вовсе не преступник,
И им он не был никогда,
Он не зачинщик, не отступник. 
Он мамы не предал своей,   
Он внук мой, если кто не знает,
И, как глава семьи моей,
Я сам решенье принимаю.

– Постой! — ответил ему воин,
Носивший имя Беньямин,
Что внешне был весьма спокоен –
Классический герой с картин.
Участвовал в боях во многих,
Был в шрамах белых на руках,
Держали крепко его ноги,
И взгляд совсем не ведал страх.

 – Эмир, желаю я сразиться,
Чтоб отстоять мальчишки честь,
Что, с нами не успев проститься,
Был вынужден в телегу сесть
И ехать в дальнюю страну
Дорогой сложной и опасной.
Я ставлю то тебе в вину –
И два меча взял не напрасно.

Народ топтаться стал у лужи,
А слуги спрыгнули с коней,
Чтоб смельчака связать потуже,
Кто речью дерзкою своей
Эмира перебил публично
И меч свой выхватил из ножен,
Что в целом крайне неприлично
И на мятеж вообще похоже.
 
Но Фахр эд-Дин пленить не дал
Того, кто вышел из толпы.
Наоборот, он приказал
Освободить ту часть тропы,
Где битва яростная будет,
А после тоже слез с коня
И, передав поводья людям,
Размялся, шпорами звеня.

– Ну что же, славный Беньямин,
Претензии твои суровы.
Беру я меч, хоть нет причин
Лить кровь сейчас на эти горы.
Когда-то, помню, мы с тобой
Сражались за Ливан здесь вместе.
Теперь ты предлагаешь бой
Между собой и в том же месте.

– Не надо ссор и боя тоже! –
К эмиру подбежали сёстры,
Что внешне, как две бусы, схожи. –
Наш брат, он на язык лишь острый,
А навыки владеть клинком –
Давно уж в прошлом все оставил.
– Да я командовал полком
И в битвах этот полк прославил!

– Тебя прославил сложный нрав,
А битвы те – никто не помнит! –
Схватили сёстры за рукав
Задиру. – Он в обидах тонет,
Эмир великий Фахр эд-Дин!
Его забыло государство,
И дом наш, что на всех один, 
Отняли за долги с коварством!

Эмир накидку скинул вдруг,
Оставшись лишь в одной рубахе.
Полупрозрачный бюрюмджук
Красиво провисал на взмахе.
За поясом торчал ханджар
С изогнутым клинком массивным,
Способный отражать удар
Врага довольно эффективно.

– Кто смел обидеть ветерана?
Вот мой приказ – вернуть вам дом!
– И пусть вернут ещё баранов!
Долги мы отдадим потом,
Чтоб нашу честь не запятнать!
– Ваш долг покроем из казны!
Мы продолжаем уважать
Тех, кто был в хаосе войны.

– Как ловко вы договорились! –
Воскликнул славный Беньямин. –
К эмиру подошли, открылись,
А то, что принц, наш гражданин,
В телеге послан в неизвестность, –
Вас это, сёстры, не тревожит?
Не даст смириться с этим честность.
Наоборот, я стану строже!

– Давай быстрей уже начнём! –
Добавил жёстко гордый воин
И стукнул по плечу мечом
Эмира, что стоял спокоен.
Народ чуть не присел от страха,
И сам не ожидал вельможа,
Что меч на воротник рубахи      
Так нагло Беньямин положит.

Чудовищный удар нанёс
Вмиг оскорблённый Фахр эд-Дин,
Но меч, подрезав прядь волос,
Лишь только соскользнул с пластин
На крепких и надёжных латах –
Но вмятину на них оставил.
Спас панцирь храброго солдата,
Что жизнь свою на кон поставил.

– Силён! – воскликнул Беньямин. –
Чувствителен твой выпад быстрый.
Его не слушал Фахр эд-Дин –
Он в гневе крайнем стал неистов.
Обидчика клинком достать
Решил он снова, но солдат
Стал резко тело уклонять
И выдержал ударов град.

Теперь пришёл черёд эмира
Узнать о силе оппонента,
Что, явно не желая мира,
Найти пытался те сегменты
В защите у вождя Ливана,
Куда б мечом он смог добраться, 
Чтобы одной серьёзной раной
Его заставить сразу сдаться.

И вот настал момент удобный:
Вдруг начал Фахр эд-Дин шататься,
Став на секунду неспособным
В бою суровом отбиваться.
Виной был грунт немного влажный,
На нём и разъезжались ноги,
Но воин устоял отважно,
Чем восхитил людей здесь многих.

И снова зазвенела сталь,
Эмир отбил атаку друга,
Тот отбежал немного вдаль,
Чем Фахру оказал услугу.
Фахр был настроен очень смело
Сражаться за себя и трон,
Соперник же не знал, что делать,
Ведь потерял сноровку он.

И опыт старый не помог,
Когда сцепилась снова пара.
Свалили Беньямина с ног
Эмира хлёсткие удары,
Но Фахр эд-Дин не стал кромсать
Мечом поверженного друга,
Наоборот, дал руку встать,
Поправив на плечах кольчугу.

А после развернулся к людям
И показал, что, хоть и был
Жестокий бой довольно труден, –
Он кровью латы не залил
Бойца, что стал конфликтовать.
– Вы, мой народ, не иностранцы!
И меч не должен мой торчать
В груди убитого ливанца.

– Мишель поймёт меня, простит, –
Запрыгнул он в седло проворно. –
Он также из железа слит,
Он – тоже род наш непокорный.
Ливан гордиться должен тем,
Что я хочу, чтоб мальчик смог
Постичь, что нам известно всем
Кто свой пересекал порог:
 
Лишения и нищету,
Любовь прекрасную, свободу,
Морей великих красоту,
Традиции других народов.
Пусть не хлебнёт коварства дружбы
Людей случайных на пути,
Пусть верных, настоящих, нужных
Друзей попробует найти.

– Тебе же, славный Беньямин,
Признателен за честный бой!
Ты не останешься один!
Сегодня же пошлю конвой
Узнать, кто учинил расправу,
И долг ваш выплачу за дом.
И полк твой, что принёс нам славу,
Я лично награжу потом.

На том народ и разошёлся,
Костры на скалах потушив.
Лёд подозрений раскололся!
Эмира снова полюбив,
Толпа отправилась до дома,
А принц в телеге, замерзая,
В борьбе с упрямой полудрёмой,
Вкушал неспешно чашку чая.   


               ГЛАВА II

Ночь проползла, как анаконда.
Ослы бредут, не отдыхая.
Бейрут исчез за горизонтом,
И впереди лишь даль глухая.
– Какая славная дорога! –
Мишель стал хлёстко щёлкать плетью,
Решив развлечь себя средь смога
Песочной пыли на рассвете.

Звук от кнута летел до гор
И к уху возвращался эхом.
Вдали был также разговор
Негромкий слышен с детским смехом.
Мальчишки надрезали с хрустом
В саду под каменным уступом
Белокочанную капусту
И зелень свежую для супа.

Мишель им подмигнул шутливо
И натянул поводья плавно.
Один подросток сел пугливо,
Другой был посмелее явно –
Он бодро помахал Мишелю
В ответ приветливо рукой,
А в это время прогремели
Раскаты грома над рекой.
   
Принц спрыгнул, разминая ноги.
Он рад сейчас поговорить
С любым, кто встретится в дороге,
Кто мог вниманье уделить,
Пусть даже и с детьми словами
В беседе быстрой обменяться:
Допустим, сказкой, новостями
Или хотя бы посмеяться.

– Мальчишки, не хотите денег?
– За что?
– Так есть одна работа!
Мои ослы стоят в смятенье,
Ведь я не проявил заботу
О гривах и хвостах их длинных,
И надо бы их расчесать. 
Поможете мне в столь невинном
Хорошем деле, и вам дать

Смогу я каждому монету!
– А сколько точно?
– По фулусу!
– Ну что ж, берёмся мы за это,
А нас не наградят укусом? –
Ответил смелый, шмыгнув носом, 
И вместе все расхохотались.
– Так, это уж к ослам вопросы.
Пока что вроде не кусались!

Мальчишки думали лишь миг
И подошли к ослиным гривам.
– Вообще, что ль, никакой из них?
– Ну да, они же не пугливы! –
Мишель дал детям по расчёске,
И сам к ним присоединился.
И вот ослы уже с причёской –   
Какой любой бы похвалился.

Принц мягко в сторону шагнул
И оценил работу сбоку,
И одобрительно кивнул:
– Ребята, никаких упрёков!
Всё сделано с большим уменьем,
А значит, надо отплатить.
– Мы ждём с великим нетерпеньем!
– Иду котомку тормошить!

Мишель запрыгнул на телегу
И весело открыл сундук.
По кромкам пальцами забегал
И сумок вытащил пять штук.
В одной из них монеты были –
Они звенели очень громко.
И в предвкушении застыли
Детишки, глядя на котомку.   

– Ну что там?
– Так фулусов нет
Ни одного в платке суконном,
Но кучка есть других монет –
Динары! Цвет у них лимона!
– Не золото ли это?   
– Точно! Динар – всем весом золотой!
– И ты даёшь нам те монеты?
– Как обещал – всем по одной.

Берите смело! Он – султани
Ещё зовётся у торговцев.
– Мы сразу тратить их не станем,
И, кстати, сколько это – в овцах?
– Одна корова, пять овец,
Пшеницы до восьми мешков.
– Как счастлив будет мой отец!
– И мой! А сколько пирожков

Он с мамой напечёт на пару!
– А знаете, без лишних слов –
Вот вам ещё по два динара!
– Опять расчёсывать ослов?
– Вы скрасили мне день чуть-чуть,
Да и монет полно в котомке, 
И чтоб ослам был легче путь,
Уменьшу вес динаров звонких.

– Ты щедрый, что ещё сказать?
И добрый! Может быть, когда-то
Мы также станем раздавать
Динары младше нас ребятам.
– Делиться в целом – надо всем!
– Так ты сказал: динар – корова?
– Корова сытая совсем
И даже лошадь в сбруе новой.

Пожали дети руку принцу,
Потом один довольно шустро
Достал из сумки два гостинца –
Два свежих голубца с капустой.
–  Мальфуфы для тебя, Мишель!   
В дороге лучшая закуска.
В Каир брести пять-шесть недель.
И семечки ещё полускай.

– Ты знаешь имя? Удивил!
Я не учёл, что за Бейрутом
Все в курсе, что постановил
Эмир в своём приказе лютом!
– Послать тебя в Египет в ссылку?
Так слух несётся без оглядки!
Смотри, там впереди развилка,
Держись дороги, где брусчатка.

– Откуда знаешь?
– Так мы здесь
Гуляем часто по тропинкам.
Ещё у нас собака есть,
С которой спим в лесу в обнимку,
Когда застигнет ночь в пути.
Брусчатка поведёт к гряде,
И к ней примерно час идти,
А после – поворот к воде.

К реке подъедешь – мост найдёшь,
Он прочный, арочный, свободно
С ослами быстро перейдёшь,
Хотя поток там полноводный.
И если сверху рухнешь вниз
С телегой вместе и с вещами,
Тебя в нём ждёт ещё сюрприз –
Дно с очень острыми камнями.

Те камни горная река
Никак не может обточить.
На них не встать – наверняка
В реке так и продолжишь плыть
Среди раскиданных вещей,
А впереди – водовороты.
Ты сразу же бери правей,
Когда они начнут охоту.

И после будь поосторожней:
На речке завелись пираты.
Для них ты ценный, как заложник,
Захватят – понесёшь затраты –
Ведь сразу же посадят в клетку
И выкуп станут вытрясать,
А есть бросают лишь объедки,
Ещё и любят унижать.

– А вам домой уж не пора?
– Да нет, нам можно и попозже.
Мы с другом ведь не детвора –
Нам даже разрешают ножик
С собою брать, чтоб отбиваться
От хищников жестоких, лютых,
Но мне понравилось общаться
С тобою у посевов нута.

– Ну как же, я же внук эмира!   
– Да нет, наоборот, ты ¬прост.
– Так еду в сторону Каира,
А впереди маячит хвост
Ослов, которых не заботят
Ни войны с засухой, ни шторм,
Лишь ждут, когда их пощекотят
И поднесут к их мордам корм.

Отсюда эта простота
Как раз в избытке и берётся.
Когда в телеге все места
Почти свободны, так неймётся
Хоть с кем-то поболтать чуть-чуть,
И ты мне дал возможность эту.
Теперь я вновь поеду в путь,
Теплом приятных слов согретый.

– Но это, правда, необычно.
Ты обстоятельно другой.
Совсем не пафосный, приличный,
Как с ровней, говоришь со мной.
Я видел тебя год назад, 
Когда мы в город в выходной
С отцом пришли. Ты наугад
Здоровался везде с толпой.

На рынке это было дело,
И ты пожал мне руку тоже,
А я в ответ довольно смело
Сказал, что с мамой вы похожи.
Она с тобой тогда была,
И ей понравилось сравненье.
Она меня приобняла,
И появилось впечатленье

О вас, как о хороших людях.
Сейчас же ты совсем один,
И путь твой до Каира труден
Среди камней и хворостин,
Но ты такой же беззаботный,
Каким был и при первой встрече,
И потому с тобой охотно
Мы провели бы день и вечер.

– Ты знаешь, а ведь я польщён
Всем тем, что ты наговорил,
Но вместе с тем весьма смущён,
Что путь в Каир ты оценил
Довольно трудным в диалоге.
Ведь ты реально очень юн,
Чтоб знать о сложности дороги,
Ещё и с виду – хохотун.   

Ну ладно, мне бы надо в путь.
Не знаю, кто вам рассказал
Те сказки, но теперь уснуть
Смогу я, лишь держа кинжал
Или копьё в руке своей. 
Откуда здесь в реке пираты?
Ещё бери монет быстрей!
Надеюсь, встретимся когда-то.

Не обманули принца дети.
Река действительно была.
С ливанских склонов в пируэте
Она бурлила и текла
К мосту, что был весьма занятным:
Вода его краёв касалась
И принцу сверху беспощадной
Своим напором показалась.

Дорогу строили здесь персы,
Когда напали на Ливан.
В дальнейшем, по одной из версий,
Пронёсся тут, как ураган, 
Сам Александр Македонский,
А после вторгся Рим Великий.
Их вытеснил довольно жёсткий    
Мансур под боевые крики.

Род благородный Фахр эд-Дина
Участвовал во всех боях,
И потому эмир в гостиной
Всегда при слугах и гостях
Был откровенен до азарта,
Когда беседа шла о войнах,
И всем показывал штандарты
Времён различных, неспокойных.

– В моих руках алам персидский:
Лев, меч и Солнце в небе синем.
Его огонь артиллерийский
Серьёзно потрепал – починим,
Поставим латки там, где дыры.
А вот – штандарт Ахеменидов,
Заставивших дрожать полмира.
Два флага так прекрасны с виду!

А эта тамга – три кольца
На тёмно-синем полотнище,
На ручке с меди и свинца,
Что я сейчас потру, почищу,
Есть символ самого Тимура,
Что кровью заливал округу
И кто одним лишь взглядом хмурым
Султанов обращал в прислугу.

– А нет ещё каких-то стягов? –
Воскликнул родственник эмира,
Приблизившийся на полшага, –
Быть может с Рима или с Тира!
Твои истории занятны
И страхом сковывают ноги,   
И говоришь весьма понятно
Журчащим языком нестрогим.

– Конечно! – крикнул Фахр эд-Дин,
Столь яркой лестью вдохновлённый. –
Стяг есть, и он здесь не один –
Вот стяг из шёлка, есть суконный.
Есть стяг старинный – он от греков,
Штандарты римских легионов,
По-моему, второго века!
Я их поставил сзади трона.

Недавно я послал солдат
На помощь африканским странам:
Из Португалии отряд
Приплыл их грабить и тараном
Стал бить в ворота городов,
Любых, какие попадутся.
Мы смяли доблестно врагов
И взяли в плен – они трясутся,

Боятся очень, что убьют,
Но мы домой их отпустили.
Штандарты же храню я тут,
Хотя они вернуть просили.
Но я сказал: ”Верну не вам,
А самодержцу Мануэлу”.
Сказал: “Пусть сядет в судно сам,
Подвоха нет, плывёт пусть смело”.

– И что, король их Мануэл
Явился и забрал штандарты? –
Вдруг рядом басом загремел
Слуга с немецкой алебардой. –
Такой был сильный интерес,
Что он спросить не побоялся.
Эмир с дивана сразу слез
И, чтоб слуга не волновался,

Обнял его за плечи быстро:
– Проигнорировал король,
Не стал сходить на нашу пристань,
Не наклонился в хлеб да соль
Великий самодержец носом,
С почтеньем подойдя ко мне,
Стоящему в дверях с подносом
И дружелюбному вполне.
 
И я особо не старался
Наладить с ними отношенья.
Ведь Лиссабон не колебался,
Когда порой в одно мгновенье
Вторгался в страны по соседству
В попытках навязать порядки,
Любые применяя средства,
На наше мненье – без оглядки.

– Вы так и станете беречь
Те золочёные знамёна?
– Ну, точно уж не дам посечь
Ножом их, как пирог слоёный.
Ведь не штандарт воюет с нами,
А тот, кто шлёт сюда бойцов,
Повесив флаг над парусами
Огромных с пушками судов. 

Слуга почтительно кивнул
И снова вытянулся ровно,
А рядом тихо скрипнул стул –
Мишель привстал и жестом скромным
Эмиру показал, что надо
Ему из залы удалиться.
На что эмир сказал:
– Порядок!
Ты – внук мой, незачем проситься.

Иди, не наклоняя спину,
Куда счёл нужным, без вопросов.
Однако захвати маслины –
Их здесь облюбовали осы.
Верни тарелку поварам 
И пусть нам принесут кефир.
А лучше принеси-ка сам, –
Подумав, заявил эмир.

Мишель мгновенно осознал,
Что это – тактика эмира,
Который людям показал,
Стреляя словом, как мортира,
Что внук его, хотя и волен
Формально в выборе своём,
На самом деле подконтролен,
Как все здесь во дворце кругом.

И потому принц сел опять
На стул свой – предпочёл остаться.
Эмир же продолжал стоять
И в рассуждения пускаться
О флагах, что враги с собой
В Бейрут в свои походы брали,
А как проигрывали бой,
Ливанским воинам сдавали.

Беседы с мудрым Фахр эд-Дином,
Который знал о битвах много
И сразу вёл за стол в гостиной
Вельмож знакомых прям с порога,
Мишель воспринимал спокойно,
Примерно как занятья в школе.
В Ливане обсуждали войны   
В то время за любым застольем.

И книги Фахр эд-Дин писал
О главных боевых сраженьях,
Чтобы народ ливанский знал,
Какое важное значенье
Имеет память о былом,
Что извлекать, чему учиться
У предков, защищавших дом,
Стране не давших развалиться. 

– Ну, точно, есть же книга! Вспомнил! –
Воскликнул принц в телеге громко,
И, добрым чувством переполнен,
Он сразу же нырнул в котомку,
Полазил там везде рукою
И вынул рукопись эмира.
– Ну вот, сейчас главу открою,
Где Македонский бился с Тиром!

Я как-то начинал читать,
Но бросил в дрёме полуночной.
Теперь попробую опять
И в этот раз осилю точно.
На свете много развлечений,
Но книги – лучшее из них.
Как я не придавал значенья
Им раньше в вихре дел своих?   

Глазами пробежав по тексту,
Мишель нашёл его прекрасным:
Эмир писал о прошлом честно,
И стиль красивым был и ясным.
Переплетён был свиток шёлком,
Чернила – сажа, киноварь.
Обложка с позолотой тонкой,
И вкладка – лунный календарь.

И стал принц вслух читать протяжно,
Со лба отмахивая чуб,
Как будто бы артист бродяжный
Свой номер исполнял за суп
На рынке в роли зазывалы,
Где очень слаб людей поток.
Ничто Мишелю не мешало
Сейчас чеканить каждый слог:

– Тир – крупный узел на Востоке
И островное государство –
Слыл очень сильным и жестоким,
И даже проявлял коварство.
Сюда везли торговцев честных,
Товары якобы смотреть,
И в рабство продавали местным
Всех сразу под кулак и плеть.

Однажды часть тирийцев важных
Вдруг захотела перемен,
Поплыли в Африку отважно
И основали Карфаген.
Тот самый, что потом в сраженье
При Каннах был непобедим
И к Ганнибалу с уваженьем
Заставил относиться Рим.

Мишель взял паузу на миг
И подтянул копьё поближе. 
В лесу звучал пустельги крик,
Что опускалась плавно ниже.
Наверное, там кто-то брёл
В дали, окрашенной в индиго.
Принц в этом страха не нашёл, 
Обратно погрузившись в книгу:

–  Упрямо остров финикийцев
В своём конфликте с Македонским
Бросал в бой каждого тирийца,
Но город средиземноморский
Сметён был в страшном том раздоре.
Однако, чтоб с ним совладать,
Эллины даже дамбу в море
Пытались камнем накидать.

Была огромной  дамба эта:
Длиною в восемьсот шагов
И в ширину – полсотни метров,
Но Тир отпугивал врагов,
Мешая строить в море мол,
Чтоб не пустить с материка
Тех, кто с войной сюда пришёл,
Чья ярость страшно велика.

И поначалу удавалось
Тирийцам храбрым защищаться:
Они жгли дамбу, та ломалась,
И сваи начали качаться.
И поняли островитяне:
Врагу по суше не пробиться.
Не оказался Тир в капкане –
Торжествовали финикийцы.

Царь Александр свите сзади
Приказ дал: Тир заставить сдаться.
Однако остров был к осаде
Готов и выбрал право драться.   
И это было их ошибкой:
Огромный македонский флот
Взял курс на крепость в море зыбком,
Чем в Тире всполошил народ.

Пошёл на башни быстрым шагом
Отряд стрелков и копьеносцев.
Царь Азимилк на стенах с флагом
Звал Тир не слушать инородцев,
Что обещали снисхожденье
Всем, кто решит за меч не браться,
Просил остановить вторженье
И грекам помешать прорваться.

Летели копья, сталь звенела,
Кипящим маслом жгли суда
Тирийцы с высоты умело,
Но только греки никогда 
От замысла не отступали
И снова дерзко шли вперёд.
И вот уж башни Тира пали,
И в крепость был проломлен вход.

Толпой в него зашли эллины
И многих здесь убили сразу.
Вгоняли меч тирийцам в спины,
Чинили зверства по приказу.
И в ярости, границ не зная,
Вершили жёстко самосуды,
По локоть руки окуная
В кровь, тёкшую уже повсюду.

За двести дней осады Тира
Ливанский кедр был порублен.
Тирийцы запросили мира,
Но город был уже обуглен,
Разграблен и разрушен дико.
А кедр в виде свай морских
Так и торчит на дне безлико,
Храня дух тех времён лихих.

А Азимилка, как героя,
Царь македонский пощадил,
Своим вниманьем удостоил,
Отметил храбрость, но казнил
Две тысячи других солдат,
Что греков вынудили драться,
Чей смел был непокорный взгляд,
Чья честь не позволяла сдаться.

А вот Бейрут, в сравненье с Тиром,
Могуществом не отличался.
В ветвях олив, в листве инжира
Он тихой жизнью наслаждался,
Пока дамасский Диодот
Сюда с войсками не явился.
Войной закончился поход,
И город в пепел обратился.

Затем в Ливан пришёл Помпей.
Бейрут опять восстал из пепла,
И тысячи спокойных дней
Знать города цвела и крепла.
Когда в Бейрут ступил Тимур,
Он вновь его разграбил сильно,
Содрав с ливанцев десять шкур
Циничных сборов непосильных.

Держала книга парня разум,
Цеплял всецело слог красивый.
Принц прочитал полкниги сразу
И был поистине счастливый,
Что многое сейчас узнал
Из-под пера родного деда,
И взгляд по сторонам бросал
Уже с прищуром краеведа.

Следы жестоких битв веками
Везде накапливались тут:
Мечи ржавеют под камнями,
Вал с рвом, похожий на редут,
Обломки стрел вдоль старых тропок,
С истлевшей бахромою флаг,
Щиты из стали с кучей клёпок
Пробиты, скинуты в овраг.

И даже конские доспехи
Принц здесь увидел у трясин.
Искусно выкованный в цехе 
Из металлических пластин,
Был панцирь мощною бронёй
И мог прекрасно защищать.
Однако проигравший бой
Всё снял, чтоб быстро ускакать.

Мишель с телеги спрыгнул бодро,
Заметив тюк издалека.
Он был покусан и изодран
Зубами хищников слегка,
Но содержимое, казалось,
Ещё не тронули клыки.
Принц снял бумагу, что осталась,
Одним движением руки. 

Там был платок неприхотливый,
Подписан: “Я тебя люблю”. 
В нём – ятаган с резьбой красивой,
С клеймом Ахмеда Текелю,
Завёрнут девушкой, похоже,
Чтобы послать как дар мужчине.
Никто сейчас сказать не может, 
Как оказался он в лощине.

В те времена был ятаган
Кровавым символом Селима,
Кто был безжалостный султан,
Но вместе с тем – неповторимый.
Он сделал Турцию достойным
Противником любых империй,
Народ свой снарядив на войны
И обрекая на потери.

Османы в войнах тех упорно
Искали слабые места
Ливанской власти, чтоб покорной
Она была. И неспроста
Тянули турки руки к трону,
Где восседал седой эмир.
Им нужно было грузов тонны
Везти через Бейрут и Тир.

Бейрут расценивался всеми
Тогда как мощные ворота
В торгово-рыночной системе,
Ещё и с современным флотом.
Он был способен привечать
Оазисами и уютом
Несметную торговцев рать,
Где каждый – с кошельком раздутым. 

Узбеки, русские, таджики –
Везли сюда свои товары.
Прекрасный город был на стыке
Времён – как новых, так и старых.
А морю были нипочём
Вообще любые перемены.
Оно лишь шевелилось дном
И ввысь выбрасывало пену.

И за год золота, камней
Красивых, редких, драгоценных,
Одежды дивной и вещей,
Чудесных, новых, совершенных,
Картин на стены и еды
Любой, приятнейшей и вкусной,
Тут было больше, чем воды
Во всех прудах красивых, грустных.

Вот потому несла к Ливану
Галеры с турками волна,
Чтоб все верблюжьи караваны
Платили им гюмрюк сполна,
Что путь свой держат из Пекина,
Аксу, Кашгара, Ферганы
Через пески и по долинам
Под светом Солнца и Луны.

Три силы были на Востоке
Определяющим звеном:
Мамлюкский султанат, чьи соки
Подпитывал кавказский дом:
Грузины, нахи и черкесы,
Аланов грозные отряды,
С умом и силой Геркулеса,
С не ведающим страха взглядом.

Особым воинским талантом
В то время славились черкесы.
Как пишут в старых фолиантах,
Когда ордынцы с интересом
Заглядывались на Кавказ,
Чтоб похозяйничать по-свойски –
Великий кабардинский князь 
Идар встречал врага геройски.

Остатки кочевых племён
Восточных боевых кровавых
С земли черкесской быстро он
Подальше оттеснил и славу   
Объединителя земель
Снискал себе на Пятигорье.
Всего за несколько недель
Всех примирил, кто был там в ссоре.

А внучка князя Кученей,
Чей вид– само очарованье,
Чья речь журчала, как ручей,
А взгляд похож на звёзд сиянье, –
Ивану Грозному женой
Приглашена в Россию стать,   
Всех восхищая красотой.
Её Мария стали звать. 

Родной её любимый брат,
Чьё имя было Салтанкул,
Как храбрый полевой солдат,
Литовцев с Полоцка спугнул,
Оборонял Ржев и Тарусу,
Возвысившись до воеводы,
И день за днём в столице русской
Любовь приобретал народа.

Ещё в ту пору были нахи
С гор возле Терека и Сунжи,
С суровым нравом и в папахах
Из длинной шерсти, чьё оружье –
Восточный клыч и острый нож,   
Они упрямством выделялись,
Их образ был с другим не схож,
Они всегда сплочённо дрались.

Их вождь был предком Ших-Мурзы –
В веках прославленного баьччи,
Чей меч, как молния грозы,
Сверкал, а сам, груди не пряча,
Он бой не завершал, пока
В том месте, где он делал шаг,
Врага последнего рука
Не поднимала белый флаг. 

Султан мамлюков Туман-бей
На нахов очень полагался.
И из кавказских областей
Их звал, и с честью обращался,
Всегда достойно принимал
И размещал в тибаках новых.
Глава Египта, мудрый, знал: 
Нах – воин совести и слова.

Вторая сила – это турки
Или империя османов.
Они предпочитали буркам
Расшитые лале кафтаны.
А третьей силой был Иран –
Страна великих Сефевидов.
И всех притягивал Ливан
С чудесным панорамным  видом.

Империя росла так быстро,
Что даже персов потеснила.
Селим своих артиллеристов
Считал за основную силу,
Которые могли мгновенно
Разбить войска любой державы,   
И так любой их день военный
Солдатам приносил лишь славу!

Османы всюду шли небрежно
Своею поступью кровавой,
И даже на море безбрежном
Селим судам чинил расправу –
И португальским, и испанским,
Чтоб враг был смят, склонился, сдался,
И только флаг его султанский
На мачтах гордо развевался.

Мишель свернул нож аккуратно.
Он брать чужое не приучен
И бросил вниз, в овраг, обратно,
Назвав особым этот случай,
Который дал возможность тронуть
Клинок из лучшего булата,
Что стал бесспорным эталоном
В сужденьях каждого солдата.

Когда Мишель был очень юным,
В Ливане бунт произошёл,
И с топорами, ночью лунной,
Народ на штурм дворца пошёл.
Там было тысяч пять, наверно,
Отчаянных бунтовщиков
И прибывших в Ливан военных – 
Пятьсот османов-моряков.

Их путь в Аланье брал начало,
Гребли уставшие дня два.
У неглубокого причала
Их судно не легло едва
На мель в ста метрах от Бейрута,
И только опыт капитана,
Что вовремя свернул с маршрута,
Спас всю команду от капкана.

Османам ставилась задача –
Взять бунтарей под свой контроль.
Огромный был ресурс затрачен
Турецкой знатью, только ноль
Им пользы высадка десанта
Тогда в Ливане принесла:
Дружина Фахра оккупантам
Ущерб серьёзный нанесла.

Османы были сильно биты,
Как только спрыгнули с галеры.
Отряд береговой защиты
Им первым мощным стал барьером.
Лиан повёл солдат эмира
Фалангой сокрушить врага,
Чтоб сразу запросили мира
Те, кто сошёл на берега.

Но непокорные османы
Влетели всё же во дворец,
И принц запомнил ятаганы,
Что призваны вершить конец
Всему живому в славном доме.
Но он, услышав сабель звон,
Не ждал, пока его надломят,
А сразу спрятался за трон.

А трон был мощный, деревянный,
И сзади дверца в спинке есть.   
Там ниша, и вот – как ни странно –
Мишель сумел туда залезть.
Османы дверь открыть пытались,
А после просто подожгли,
Но здесь отец и дед прорвались
И принца из огня спасли.

– Мы всё равно его пленим
И сделаем вассалом Порты! –
Осман по имени Фехим
В чакширах синих и потёртых,
Протяжно крикнул на весь зал.
– Ступай в Стамбул, турецкий воин! –
В ответ ему Лиан сказал,
Оставшись полностью спокоен.

Мишель, хоть был ещё ребёнком,
Держался стойко, как мужчина,
А рядом сталь звенела звонко,
Летели вниз со стен картины,
Кувшины падали на пол,
Осколки разлетались всюду,
Лиан в бою залез на стол,
В османов став метать посуду. 

В ответ же полетели стрелы,
Одна из них Лиану в грудь
Неслась, но он ударом смелым
И быстрым преградил ей путь.
Стрела, разрубленная вдвое
Острейшим лезвием меча, –
Событие не рядовое,
Нужна сноровка бить с плеча.

Османы стол перевернули,
И рухнул на ковёр Лиан,
И чуть уж было не воткнули    
В него копьё и ятаган
Два смелых воина султана,
Турецким посланных пашой,
Но у ливанца под кафтаном
Был лист железа небольшой.

Железный лист, изящный, тонкий,
Довольно крепок – не пробить,
Висел на лямках, не был ёмким,
Мог и стрелу остановить.
И потому османы сходу
Убить Лиана не смогли.
Вскочив, он дал мечу свободу,
И реки крови потекли.

Один захватчик с ятаганом
Владел оружием своим
Так ловко и так филигранно,
Что был почти неуязвим.
Лиан сначала растерялся:
Осман был явно тренирован,
И потому слегка замялся
И даже отступил к балкону.
 
И тот балкон стал местом боя,
Где сам Лиан чуть не погиб.
Свой натиск там осман удвоил,
Стараясь повредить изгиб
Руки Лиана возле локтя,
И ранил, кровь заставив течь, –    
Обрушил прут с железным когтем
На руку, что держала меч.

Потом нанёс удар с размаху
По шлему враг, но промахнулся:
Лиан ведь голову на плаху
Класть не хотел и увернулся.
Он сильно отпихнул османа –
Ногою в грудь попасть сумел,
И воин вместе с ятаганом
Через перила полетел.

И так летел он десять метров
В бассейн с высокого балкона:
Сначала рухнул в ветки кедра,
Не нанеся себе урона,
А после же скатился в воду,
Откуда робкий бросил взгляд,
Как будто изучал погоду,
Хотя спасению был рад. 

Лиан махнул ему рукою
С намёком, чтобы плыл домой.
Осман кивнул, ведь он усвоил,
Чем может завершиться бой.
На траву вылез, отряхнулся
И воду вылил из сапог,
Но только телом разогнулся –
Стрела вонзилась возле ног.

Кто ту стрелу послал – не важно
Для турка было в тот момент.
Хоть воин яркий и отважный
Считался он, но аргумент
Весомый был, чтобы понять:
У лучника он на ладони,
И нужно тут же убегать –
Так намекнули на балконе.

И побежал осман: что делать?
Оставил щит и ятаган,
Припомнив день, когда он смело
Вступил в отряд, чтоб плыть в Ливан.
Теперь не смелость здесь им движет –
Все его мысли лишь о том,
Чтобы, колпак пригнув пониже,
Сейчас же плыть в родной свой дом.

На берегу едва успел он
Забраться ловко на галеру,
Где сто солдат уже сидело,
Что по приказу офицеров
Вцепились в вёсла, чтоб грести,
Но вдруг ещё бойцы несутся –
Спешат, чтоб ноги унести, 
Домой без почестей вернуться.

Забрав ещё сто человек,
Галера в море вышла быстро. 
Бойцов трясёт, как будто снег
Им бросили на спины чистый. 
Но то – не снег, а страх бескрайний,
Ведь каждый, кто с веслом сидит, 
Остался целым лишь случайно
И по везенью не убит.

Эмир охране дал приказ:
“Дворец к утру освободить!”
Но слуги справились за час,
Сумев врага остановить.
Лиан последнего османа
Сам лично выставил за двери.
Сбежали турки из Ливана,
Большие понеся потери.

Остался сброд бунтовщиков,
Что лезли через стены дружно,
Но их казнить был не готов
Эмир, отметив, что не нужно
Гневить народ его же кровью,
И потому гонцов послал
С письмом, написанным с любовью, –
В нём помириться пожелал.

Мгновенно люди отозвались.
Эмиру принесли пакет,
Где два рисунка оказались:
Дом у реки и горсть монет.
Неграмотные бунтари
Условия нарисовали –
Чтоб власти там, где пустыри,
Дома для нищих строить стали.

– А что тогда монеты значат? –
Эмир задал гонцам вопрос.
– Казну изъять хотят, иначе
Они толпой пойдут на снос
Дворца и всё кругом сожгут,
И деньги всё равно отнимут.
Подумать час всего дают,
А после снова штурм предпримут.

Эмир велел совет военный
В большую залу пригласить,
Где полностью глухие стены,
И начал тихо говорить:
– Народ восстал, что делать станем?
Они хотят ограбить нас
И станцевать среди развалин.
Ответ дать надо через час.

Солдаты лучшие Ливана
Уселись за большим столом.
У всех на теле шрамы, раны –
Любой из них владел мечом
Искусно и соизмеримо
Бойцам отважным тех времён,
И мог стоять несокрушимо,
Хоть против ста повстанцев он.
   
– Абдулгани, великий воин!
Ты командир всех войск моих
И слова первого достоин.
Как нам утихомирить их?
– Эмир великий, Фахр эд-Дин,
Бунтовщиков пять тысяч там.
Да я уверен, что один
Их всех отправлю по домам.

Один лишь полк введу я в бой,
Толпу как сено раскидаем.
– Абдулгани, товарищ мой,
Ты доблестный боец, я знаю,
Но как без крови обойтись?
– Такой мне метод не знаком.
Ты к Шамсуддину обратись
И с ним поговори о том.

Другие витязи эмира
Кивнули тоже головой.
Когда страна искала мира,
То мудрый Шамсуддин порой
Давал прекрасные советы.
Эмир послал за ним слугу,
А сам, в халат переодетый,
Потёр разбитую скулу.

Эмир не пропускал сражений,
Не прятался вдали от них,
Наоборот, с особым рвеньем
Бросался на врагов своих,
Чтоб доблестью зажечь солдат
И напугать врага напором,
Что тоже был не простоват
И не бежал в бою суровом.

И потому эмир имел
И ссадины, и также раны,
Но он бояться не умел,
И это выглядело странно.
Бывало, кровью истекал,
Но всё равно смеялся даже.
Вот так и уважаем стал
У тех, кто сам в боях отважен. 

Зашёл в зал мудрый Шамсуддин:
– Эмир, война всегда кровава,
Но кто из нынешних мужчин
В сражении не жаждет славы?
Что выдвинули бунтари?
– Хотят казну опустошить.
– Ты слово в слово говори!
– Дворец грозятся сокрушить.

– Казну разграбить дать нельзя, –
Воскликнул мудрый Шамсуддин. –
Она, по сути, не твоя,
Хозяин у неё один –
Ливанский храбрый наш народ.
Отдать – как кровь пустить из вен.
Об этом должен думать тот,
Кто шантажирует у стен.

– Ну что ж, придётся усмирять,
Другого варианта нет.
Абдулгани, заставь дрожать
Бунтовщиков и скрой их след
Песком, из моря привезённым.
Лиан – ты доблестный солдат,
Спрячь принца в комнате укромной
И защитить приставь отряд.

Но что такое? Град камней
Усыпал двор перед дворцом
Из рук непрошеных гостей.
Принц с мамой, с дедом и отцом
Наружу выбежали сразу,
А тут вовсю идут бои.
Повстанцы, словно по приказу,
Бегут, достав клинки свои.

Лиан взял в руку острый меч
И кинулся врагам навстречу.
Абдулгани колчан снял с плеч
И полетел вперёд, как кречет.
Он вынул на ходу стрелу
И цель наметил, чтоб стрелять,
А за стеной дворца, в углу,
Народ стал кладку разрушать.

Сначала молот в ход пускали,
Искали трещину в камнях.
Когда нашли, в неё бить стали
Бревном, держа его в руках.
Другие вверх полезли сами
По лестницам и там и тут.
Принц боязно прижался к маме
Найти защиту и уют.

Навал бунтовщиков был жёстким –
Они напали на пять слуг
В сарае у ворот, где доски
Ночлегом стали для гадюк.
Там слуги спрятаться хотели,
Но, змей заметив, заметались,
Однако выйти не успели:
В сарай изменники ворвались.

И этот запах первой крови,
Как спичка, подпалил задор
В умах у нищего сословья.
Убийцы вышли на простор
Из окровавленного сруба,
Чтоб сабли вытереть о траву,
Но их Сапсан окликнул грубо,
Здесь став свидетелем расправы.

Сапсан – охранник был из свиты,
Гвардеец лучший у эмира.
Он знал всех пятерых убитых,
Что также были конвоиры
И подчинялись ему лично,
И он за них в ответе вечном
И в своих думах, и публично,
И перед семьями, конечно.

И он с чеканным палашом
Пошёл вперёд без сожаленья
И стал рубить перед дворцом
Тех, кто виновен в преступленье.
Их было шесть на одного –
Бродяг, бунтовщиков кровавых.
Он не оставил никого,
И сам в крови упал в канаву.

Очнулся от толчка в ручье
И через миг с зажатой раной
Он оказался на плече
У вездесущего Лиана.
Под градом стрел Лиан тащил
Солдата на себе к двери
И сразу же её закрыл
Засовом быстро изнутри.

Потом к камину поволок
Лиан Сапсана на спине,
Где рану рваную прижёг
Кувшином, накалив в огне.
Боец же в это время плеть
Сжимал зубами очень рьяно,
Пока пылающая медь
Обеззараживала рану.

Бунт становился всё сильнее.
Толпа, обрушив полстены,
Решила, что зайти сумеет,
Но были быстро сметены
Кто напирал особо смело.
Эмир команду дал стрелять
Из двух орудий солью белой,
Чтобы повстанцев напугать.

Сработала задумка эта:
Бунтовщики, отхлынув прочь,
Зачинщиками подогреты,
Второй удар решили в ночь
Эмиру нанести внезапно,
Но только лестниц не хватало,
Чтоб сразу нападать масштабно,
И стрел для луков было мало.

И вдруг к ним подошла подмога –
Ещё полтысячи людей,
А рядом, перекрыв дорогу,
Толпа отчаянных парней
Ждала солдат, каких помчался
Тревожно звать Абдулгани.
Отряд юнцов не волновался – 
Для битвы строились они.

Но что за битва без мечей,
Без лат и даже без кольчуги,
Без быстрых боевых коней
С седлом, притянутым подпругой?
Здесь только часть бойцов имела
Щиты и сабли. В основном
Толпа лишь палками владела,
А кто-то – кухонным ножом.

Дворец бунтовщики не взяли.
Дав сокрушительный отпор,
Их слуги от ворот прогнали.
Сперва освободили двор,
Потом мечи и копья в поле
Направили на бунтарей,
И испугался поневоле
Народ сам наглости своей.

Полки эмира по лесам
Как раз к той битве подоспели.
Эмир приказ им лично сам
Отдал, чтобы людей жалели.
Всех главарей арестовали,
Кто убивал – того в острог.
Кого-то плетью отхлестали,
Да так, что шёл и падал с ног.

Дворец был разорён прилично,
Посуды много перебили,
Причём и свежей, и античной,
И молотом по стенам били
Из золота в одной из комнат.
Не знали, как забрать с собой, –
Так и остался краем согнут
Кусок панели золотой.

Был Фахр эд-Дин расстроен очень,
Что двух портретов не нашлось,
И стол был древний раскурочен,
Куда Лиану встать пришлось,
Запрыгнув с ловкостью пантеры
От напирающих османов,
Зато не тронуты портьеры
С гербами славного Ливана.

Эмир к войскам пошёл неспешно,
Он поблагодарил солдат
И сделал пир весьма потешный,
Чему дворец был очень рад,
Ведь осознала вся прислуга:
Ворвись бунтовщики в их дом,
Всё пропахали бы, как плугом,
Не уберёшь за день потом.

Мать громко принца позвала
И, крепко сжав в своих объятьях,
Сейчас лишь только поняла,
Как здесь народ не любит знати,
Однако храбрость Фахр эд-Дина,
А также смелого Лиана,
Что в битве сберегли ей сына,
Она хвалила неустанно.

Через неделю после бучи
Эмир собрал народ на встречу.
Он не хотел, чтоб этот случай
С людьми стал ссорой бесконечной.
Глава Ливана объяснил,
Что бунт здесь цель имел одну –
Лишить народ Ливана сил,
Забрав народную казну.

– Вот потому и на галере
Османы по морю приплыли,
Но сразу же и в полной мере
Отпор достойный получили.
На их поддержку полагались
Бунтовщики с ожесточеньем,
И стрелы ими применялись,
Как раз с турецким опереньем.

А что касается домов
Обещанных – их строить станем.
Исполнить просьбу я готов,
С которой обратились в стане,
Куда я посылал гонцов,
Чтобы вести переговоры.
Во имя наших всех отцов –
Забудем прежние раздоры!

Казна нам для того нужна,
Я говорю вам без лукавства,
Чтоб каждый чувствовал – нежна
О нём забота государства.
Величие Ливана в том,
Что мы едины и сплочённы,
И мы не отдадим наш дом
Врагам, войною увлечённым.
 
– Ты прав великий Фахр эд-Дин! ¬¬–
Воскликнула толпа с мечами.–
Бунчук не тронет наших спин
И гнуться перед палачами
Никто не станет здесь из нас,
Мы воины страны прекрасной.
– И я, друзья, уверен в вас!
Дадим отпор врагам опасным!

Отдельно хочется сказать
О внуке о моём, Мишеле.
Пленить коварно и забрать
Захватчики его хотели.
Мы дали бой кровавый им,
Отбили юного и тем,
Кто дрался непоколебим
За принца – благодарность всем.

Впоследствии Ливан не знал
Подобных бунтов, столь кровавых.
Пока эмир им управлял,
В почёте были честь и право.
Все были сыты и одеты,
Свободны делать, что желали,
В казну рекой текли монеты,
Что сразу в оборот пускали.

Не только лишь морской торговлей
Отныне славилась страна.
Дома большие с крепкой кровлей
Для нищих строились сполна.
Поля возделывались с рожью
И сеялась пшеница рядом,
Власть стала относиться строже
К мошенникам и казнокрадам.

Мишель подрос, но помнил детство
И трон, где прятался от стрел.
Его никто не сдвинул с места –
Принц это лично не хотел,
Но влезть сейчас за спинкой в нишу,
Которая его спасла,
У принца ни за что б не вышло –
Для взрослого она мала.

А рядом с троном на стене
Висит оружие османов,
Довольно грозное вполне:
Ножи, мечи и ятаганы.
Эмир к ним подводил гостей,
Показывая силу стали,
И даже опытных людей
Клинки реально изумляли.

А вот османам этот бой
Совсем пришёлся не по нраву.
Поход затратный и пустой
Им не принёс желанной славы,
И, лишь султаном стал Селим,
Он смог в Диване настоять,
Чтоб давний план был нерушим –
Ливан османским должен стать.    
 
Да только смельчаков-ливанцев
Угрозы эти не смущали.
Османских опытных посланцев
Они с ответом отправляли,
В котором сказано – свободным
Ливан останется всегда, 
С врагом справляясь превосходно,
Кто хочет взять здесь города.