Мотивация к написанию историй про барона, реальная

Однажды, под Новый год, когда мы со студентами поздравляли детей сотрудников подарками, разложили подарки в актовом зале, поставили елку, повесили на ней то, что нашли в ящике для праздников: серебристую мишуру, бумажные снежинки, несколько старых шаров, уже немного потускневших, что студенты принесли из дома. Дети сотрудников пришли шумной, разно размерной компанией: кто-то еще держался за руку матери, кто-то уже носился между стульями, дочка моего коллеги засматривалась на студентов. Студенты сначала держались серьезно, даже торжественно, но через пять минут их стало не узнать: пухленькая девочка из математиков изображал Снегурочку, студент, который вел себя на занятиях как клоун с видом опытного фокусника доставал из пакета конфеты и вручал их так, будто вручал орден, мы потом его отчислили, но при встрече с ним в магазине электроники он всегда обслуживает меня в душой до сих пор. Дед мороз учился у нас десять лет, его не давали отчислить из-за его таланта певца, сейчас он в бомонде Москвы самый умный из певцов. Моя Она мучила его тензорным анализом пару лет на пересдачах, но сейчас говорит о нас с восторгом посвящённого в мир сложных формул. Написал эту строчку и подумал, примерно так пишет ИИ, но это мои фразы.
Когда с поздравлениями было покончено, а дети унесли свои сокровища в шуршащих пакетах, мы остались в пустеющем зале. Медлительный парень из группы механиков, вечный троечник, всегда говоривший неторопливо и с той особенной обстоятельностью, которая бывает у людей, привыкших сначала долго думать, а потом постеснявшись замолкать на полуслове, посмотрел на меня и спросил:
— А вы, неужели никогда не сталкивались со сказкой в жизни, ничего такого не видели? Ну… чтобы как в сказке было. Или хотя бы как будто в сказке.
 Студенты из группы механиков, в которой были почти все сплошь троечниками, упросили таки меня рассказать им волшебную сказку, или случай похожий на неё, вот что я вспомнил и рассказал им:
Как-то я сидел у нового фонтана на променаде в Свиноуйсьце — бывшем немецком Свинемюнде, я люблю этот городок, бывал в нём столько раз, что сбился со счёту, знаю его вдоль и поперёк и люблю. Я снимал на видео игру струек воды нового фонтана. Лето, ближе к вечеру: солнце уже не жгло, а мягко подсвечивало капли, превращая их в мельчайшие кристаллы, зависающие в воздухе. Фонтан, казалось, играл сам с собой: струи выстреливали вверх, тонкими ножами рассекали воздух, падали, разбиваясь в пену, и снова поднимались, подчиняясь невидимой программе.
Камеру я поставил на треногу. У батарейки был тяжёлый день, и я, то и дело, вставал посмотреть, сколько ещё осталось времени на запись. Каждый раз, поднимаясь, я на секунду задерживал взгляд на экране: цифры неумолимо шли вниз.
Обернувшись в очередной раз, я обнаружил на моей скамейке пожилую женщину. Сидела тихо, ровно, как будто тут и должна была быть. Не худощавая, но и не полная, в простом светлом платье, с аккуратно уложенными седыми волосами. Рядом — скромная сумочка, которую носят пожилые люди, будто там спрятаны их воспоминания. Лицо… как будто знакомое, но не сразу понимаешь откуда.

— Przepraszam… — по-польски начал я, чуть наклонив голову. Поляки вечно за что-то извиняются. На польском я говорю без акцента, моя польская родственница со стороны мамы в детстве упорно говорила со мной на этом языке, пришлось выучить. Сейчас даже сочиняю стихи, думать на польском мне так же естественно, как и на русском.Так сложилось. Хотя продавцы в магазинах городка, окинув меня взглядом — рост, лицо, осанка — неизменно переходили на немецкий, как будто по умолчанию. Место такое: граница, смешение языков, привычек и подозрений. Я часто видел, какую радость доставляло им моё знание польского. Я обычно отшучивался, что мы в России все понимаем по-польски, просто скромничаем. За кого интересно приняла меня эта Пани?
Она взглянула на меня внимательнее, оценивающе, и, кивнув, слегка подвинулась, приглашая присесть. Я осторожно сел на край скамейки, следя за тем, чтобы не задеть её сумку. Народу на этом променаде всегда много, кстати, есть прямая трансляция по сети-можете сами убедиться *.
К фонтану подбежала очередная стайка детей.  Был какой-то слёт скаутов, харцеров или кого-то там ещё, для чего у меня в голове не нашлось точного слова. Дети разных отрядов были в разных галстуках. Подошедшие были в наших, почти советских галстуках. Форма, в которую были одеты эти дети, была до боли знакома. Советская, пионерская по духу, хоть и с местными модификациями. Эти короткие шорты, рубашки с отложными воротниками, галстуки-трудно было оторвать от них взгляд...
Я от удивления у меня  на русском вырвалось:
-Ух, ты...
-Пионеров напоминают.
Услышал я на русском слова бабушки.
— Пионеров напоминают, — повторил я по-русски.
Я повернулся к пожилой женщине — моей бабушке! язык не повернулся назвать её иначе. Лицо у меня, кажется, уже начинало принимать какое-то неприлично удивлённое выражение; я чувствовал, как у меня медленно открывается рот.
— Вы… знаете русский? — выдавил я, пытаясь вернуть челюсть на место.
— Да, — она чуть улыбнулась. — Не хуже, чем польский.
Я вгляделся в неё внимательнее — у меня кольнуло в груди. Вот так иногда щёлкает внутри: силуэт, линия подбородка, взгляд из-под прищуренных век — и вдруг из памяти всплывает другое лицо. 
Это была копия моей родной бабушки, мамы моего отца, урождённой обрусевшей баронессы фон .... Да, моей собственной бабушки, которой уже столько лет нет с нами. Той бабушки, смерть которой я не видел. Тогда мне лишь передали её последние слова: «Я ухожу от вас». Она ушла сюда? В какой то новый мир? Читая мой немой вопрос она заговорила сама:
— Мой отец вернулся из России в Германию перед войной. Мы жили в городе Бреслау… — проговорила она «Бреслау» так, как говорят о городе, в котором  знают всё, умиление прошлым скользнуло по её лицу. — Там много было поляков, а дома мы использовали русский. Отец так захотел. Считал, что язык — это как память: если его бросить, он уйдёт.
Она на секунду взглянула в сторону детей, как будто это были её правнуки, которые уже начали расползаться вокруг фонтана, кто-то босиком, кто-то по колено в воде. Потом продолжила:
— Я как могла помогала советским военнопленным, — спокойно, без самохвальства, но как будто всё же стараясь оправдаться передо мной, или расположить к себе. — Во время войны у нас была русская прислуга,  из-под Смоленска, кажется… — она на секунду задумалась, глядя куда-то поверх и сквозь меня. — После войны всё изменилось. Эти земли отошли Польше. Теперь это Вроцлав. Нас переселили. Мы перебрались в Германию дальше.
Я слушал, а внутри у меня шёл свой счётчик: Бреслау — Вроцлав, Свинемюнде — Свиноуйсьце, одни уходят, другие приходят, на одной и той же земле меняются флаги и языки.
-А вы, или ваши родственники бывали тут перед войной? Мы отдыхали тут с моим отцом в 1938.
Ну это уж слишком, мой отец, капитан...Ах, да, я видел её! Я вспомнил эти черты, тогда она была...девочкой!
-Я помню вас, точно, вы есть на кинохронике фирмы Агфа, там этот пляж, тогда он был шире.
Я махнул в сторону моря:
-Эти заросли, где сейчас бродят кабаны посадили солдаты и матросы советской армии, ту была наша база! Я был советским солдатом, когда...
В этот момент разыгравшаяся озорная девочка, или это был мальчик, трудно понять - все шортах, все одинаково стрижены, стала баловаться с форсункой фонтана, я присматривался к своей камере. Девочка подсовывала к форсунке пальцы, закрывала, прыскала водой в сторону товарищей. Остальные смеялись, щёлкая сандалиями по мокрому граниту. 
Я начал было привставать, чтобы проверить, как там моя камера — не захлёстывает ли её брызгами.
И тут раздалось:
— Ruhe! Stillgestanden! Sofort aufh;ren! — строгим, хлёстким немецким голосом.
Я не уверен, кто крикнул — кто-то из вожатых или внезапно возникший руководитель, — но дети моментально обернулись и встали смирно. Всё произошло почти одновременно: вода по-прежнему била вверх, солнце всё так же подсвечивало капли, а этот детский отряд застыл, как будто кто-то нажал на стоп-кадр.
И я… поймал себя на том, что тоже автоматически выпрямился. Привычка, въевшаяся до костей: «Смирно!» — и позвоночник сам знает, что делать, сколько лет прошло.
Бабушка рядом рассмеялась — коротко, искренне, по-немецки сказала:
— Ich habe gleich verstanden, wer Sie sind. — И тут же повторила по-русски, чуть меняя интонацию: — Я сразу поняла, кто вы.
Я хотел спросить: «Кто?», но в этом вопросе не было бы ответа. Не «офицер», не «немец», не «русский». Скорее, человек, в котором три языка застряли в горле и который не знает на каком сейчас говорить.
Камера тем временем успела выключиться: батарейка, обиженная моим легкомыслием снимать до упора, выдохлась. Я машинально бросил взгляд на чёрное стекло экрана и, Zur H;lle, logisch war ich sauer, кинулся в гостиницу.

Мы жили в двухкомнатном номере напротив фонтана, в гостинице, за спиной той скамейки, где я только что сидел. Поднимаясь, я ловил обрывки чужих разговоров: немецкий, польский, иногда швецкий — всё перемешивалось, как голоса на той старой плёнке, где в песне на немецкой такая чёткая "р".
Моя Она, моя прекрасная Муза, с которой я уже давно-давно женат, сидела в своих бриджах на небольшом балкончике. Перед ней — блокнот или, скорее, толстая тетрадь, исписанная символами, которые для большинства людей выглядят как каракули, а для неё — как музыка. Она щёлкала несобственными интегралами так же легко, как некоторые щёлкают семечки: ловко, расслабленно, почти механически.
Проходившие внизу немецкие соседи, видя её профиль, строгость причёски и очки, принимая её за немку, здоровались, слегка снимая шляпу. Она отвечала коротким кивком, не всегда отрываясь от формул. 
Увидев моё лицо, она оторвалась от тетради. Я редко бываю растерянным, и потому каждое такое состояние привлекает её внимание так же надёжно, как резкий звук привлекает кошку, когда хозяйка приходит с рынка и ставит сумку с рыбой в прихожеу на полку.
— Чем-то помочь? — спросила она ровно, но с едва заметной улыбкой. В её голосе уже пряталось любопытство.
— Потом, — выдохнул я. — Всё расскажу после.
Я бросился искать запасную батарейку. Если бы кто-нибудь в этот момент снимал на видео мои метания, у него получился бы хороший пример неинерциальной системы отсчёта. Моя любимая, похоже, успела прибраться: всё лежало слишком ровно и логично — а после этого я обычно теряю координаты своих вещей.
Я переворошил сумку, чемодан, заглянул под кровать и в тумбочку, наконец нашёл злосчастную батарейку в самом очевидном месте — в кармане, в который сам её положил час назад.
Заменив, подумал, выровнял дыхание и заглянул к ней на балкон. Она отвлеклась от своих интегралов, подняла на меня глаза. Я чмокнул её в щёчку — коротко, как знак, что жив и ещё способен находить батарейки, — и бросил взгляд вниз.
У фонтана пионеры… или кто там они официально, уже строились. Видно было, что программа подходила к концу: кто-то из взрослых выстраивал их по парам, кто-то поправлял галстуки. Красный — ну, почти красный — флажок колыхался над головами, как привет из другого времени.
Когда я примчался обратно к фонтану, моей бабушки уже не было. Скамейка оказалась пустой. Всё исчезло так, как будто её и не было. Я машинально огляделся: может, она ушла к морю, в сторону парка, спряталась под навесом итальянского кафе, или что там было наискосок от фонтана? Но ни её фигуры, ни её походки я не увидел.
Пионеры — с высоко поднятым красным флажком — уже уходили по променаду, стройной колонной, но по-немецки шли ровно, как будто их уже зачислили в армию, это так узнаваемо, напишу отдельно про это когда-нибудь. Шли по променаду в сторону германской границы, туда, где таблички сменяют язык, а дорожные знаки вдруг начинают казаться более строгими. 
Некоторые поляки, сидевшие за столиками кафе или прогуливавшиеся по променаду, с интересом смотрели на уходящий «советский пионерский отряд». В их взглядах было всё: и удивление, и улыбка, и лёгкая ностальгия по чужому детству, которого у них, может быть, уже и не было. Кто-то доставал телефоны, снимал, комментировал: «Popatrz, czerwone chusty… jak dawniej», кто-то лишь качал головой.
Я стоял и смотрел, как уходит этот странный отряд вместе с флажком — как символ, который заблудился во времени и пространстве, но всё равно нашёл дорогу на променад между двумя странами.
На балконе, напротив, моя Муза наблюдала за моими метаниями. Локоть её лежал на перилах, другая рука лениво держала ручку. Я почти видел, как в её голове складываются формулы: траектория моего движения, изгиб дороги, скорость ухода отряда, колебания флажка на ветру. Она, наверное, в этот момент мысленно считала интеграл действия — есть такое понятие в теоретической механике: интеграл вдоль траектории, обобщённое «суммарное» действие системы.
И я вдруг понял, что весь этот день — от фонтана до балкона, от русской речи к немецкому окрику, от польской скамейки к пионерским галстукам — и есть такой тройной интеграл. 
Интеграл пересечений: языков, судеб, поколений.
Я ещё долго стоял у фонтана, слушая шорох воды, и думал, как странно устроено пространство. 
Где именно проходят границы — между странами, между поколениями, между языками? 
Может быть, как раз здесь: на скамейке у фонтана, где пожилая женщина с лицом моей бабушки по-немецки смеётся, по-польски кивает и по-русски говорит:
— Я сразу поняла, кто вы.
Я шёл в номер, по территории отеля, мой знакомый польский мальчик Филип шумно играл со своей, как он её смешно называл на польском- "кузинкой", по нашему - двоюродной сестрёнкой Алицией.
– Ruhe!  Seid still!  H;rt sofort auf!
скомандовал я им, они тоже замерли, тоже понимают немецкий? Или звуки этого языка всегда воспринимаются как команды?
– Ich habe sofort verstanden, wer Sie sind.
шутя я сказал мальчику, повторяя за бабушкой, Филип заулыбался. выглянул его отец, они жили на первом этаже:
-Говорите ему по-русски, он уже понимает ваш язык, сам говорить пока не научился.
Я поднялся в номер, на столе стояла салатница с умопомрачительными ароматами помидоров. Моя Она меня ждала:
-Поешь сначала, потом расскажешь.
Я поел и так не рассказал тогда. Вот такая история, что тут сказочного уж я не знаю, но мной  она воспринимается как  сказка.

Студенты слушали молча. Моя Она была рядом и наконец услышала эту историю:
-Сказка закончилась, ребята, пересдача мне зачёта по математическому анализу через три дня.

*-https://swinoujscie-deptak.webcamera.pl/