О романе Саши Соколова Школа для дураков

Качаясь на волнах чужого сознания

О романе Саши Соколова «Школа для дураков»

Жанр: советская литература второй половины ХХ века, русский постмодернизм, лирическая проза, поэма в прозе, поток сознания

Бесполезно… бесполезно вчитываться в эту невероятную книгу, пытаясь понять и осмыслить каждую её строчку. Лучше просто окунуться сначала с головой в мутно - светлый поток сознания главного героя, мерно покачиваясь на волнах текста и тихо плыть подсознанием из настоящего в будущее, а может быть из прошлого в настоящее, ибо нет никакого даже намёка на течение времени ни на страницах романа, ни в нашем сознании. Я могу у себя внутри вспомнить давно умершего человека, а миг спустя уже разговаривать с ним как с живым, прекрасно понимая, что все это просто выдумано мною, и я вообще ничего не помню об этом человеке, а может всё я просто придумал и внушил себе, что я до сих пор могу это помнить… странно.

Несмотря, на то… несмотря на то что эта книга не понравилась мне и не была понята даже отдалённо но она подняла  во мне такое нечто что я очень долго целую вечность пытался непременно забыть. И теперь мне тоже кажется что моя городская река на которой я иногда бываю это та самая река Лета что течёт и полностью бесследно без остатка беззвучно растворяет в своих бесшумных водах всё что с нами было будет и может быть и стоит мне опуститься в её воды как я тут же превращусь в Нимфея речную лилию и забуду наконец-то свои боли получу великий дар забытья и свободы.

Главный герой влюблён в Ветку Акации растущей  на полосе отчуждения  где летают бесшумные ночные козодои и кончается школа для дураков и начинается та самая сладкая свобода и кончается граница жизни и начинается территория смерти она же железнодорожная ветка по которой ты можешь уехать куда-то в вечность навсегда а потом вернуться через какой-то миг она же любимая женщина нашего героя прекрасная учительница ботаники Вета Аркадьевна которая вышла за него замуж когда он стал или не стал инженером. Хотя вполне возможно что это было выдумано нашем мальчиком как и каждая строка этого романа.

Эффект недостоверного рассказчика работает в книге в полную безумную и бессмысленную мощь ибо это просто странный подросток страдающий раздвоением личности с всю книгу проводящий в общении с самим собой. Однако и я тоже конечно вспомнил свою самую любимую и дорогую свою первую учительницу Ирину Алексеевну и тут же зыбкая предательская неверная память переносит меня на двадцать - тридцать лет вперёд на то самое ночное озеро где я купался с прохладных сумрачных водах с любимой Женщиной и потом она вдруг выходила на берег отворачивалась и молча уходила прочь оставляя следы прелестных ног в мокром и липком песке. А может я выдумал все это?

«...скоро, скоро отойдут боли твои и сам ты станешь встречным металлическим ветром, горным одуванчиком, мячиком шестилетней девочки, педалью шоссейного велосипеда, обязательной воинской повинностью, алюминием аэродромов, пеплом лесных пожарищ, дымом станешь, дымом ритмичных пищевых и текстильных фабрик, скрипом виадуков, галькой морских побережий, светом дня и стручками колючих акаций. Или – дорогой станешь, частью дороги, камнем дороги, придорожным кустом, тенью на зимней дороге станешь, побегом бамбука станешь, вечным будешь.»
А сама школа для дураков совершенно тоже безграничная бездонная безмозглая напрасная и глупая конечно же является тем самым абсурдным образом той самой советской страны в которой автор в 1973 году и написал или изваял сей роман и главное отличить тапочный режим установленный директором школы усталым Перилло символом мертвящего советского контроля от палочного режима а может даже пыточного. И даже любимейший учениками босоногий учитель географии Павел  Норвегов когда-то уже умерший он же библейский апостол Савл ничем не может уже  помочь. И единственный протест который может себе позволить наш больной мальчик это найти большую пустую жестяную бочку и кричать в неё со всей мочи и ото всей дури срывая себе горло так чтобы  лопались барабанные перепонки у тех кто рядом.

«Дорогой ученик и товарищ такой-то, сидя ли на подоконнике в уборной, стоя ли у карты перед лицом класса с указкой в руке, играя ли в преферанс с некоторыми сотрудниками в учительской или в котельной, я нередко оказывался свидетелем того, в какой нездешний ужас приводил этот безумный ваш крик и педагогов, и учеников, и даже глухонемого истопника, ибо где-то и кем-то сказано: глухой, придет время – и услышит. Разве не видел я, как совковая лопата, которою неустанно швыряет он уголь в ненасытные адовы топки в течение холодных сезонов, разве – спрашиваю я – не видел я, как совковая лопата выпадала из дланей несчастного старца, когда наставало время вашего крика, время – глухому слышать, и он, обернув ко мне обуглившееся и страшное в танцующих бликах и отблесках пламени, изъязвленное и небритое лицо свое, обретал на минуту дар речи и следом за вами, мотая похмельной головой, кричал – нет, он рычал – то же слово: бациллы, бациллы, бациллы. И столь велик бывал гнев его, и так сильна страсть, что огонь в топках погасал от рыка его. И разве не видел я, как бледнели при вашем крике привычные ко многому учителя спецшколы, и карты, игральные карты, что держали они в руках, обращались в листочки лесного бредовника, имеющего свойство вытягивать гной, и они, педагоги, стонали от ужаса. А разве не видел я, как лица ваших соучеников, и без того бесконечно тупые, становились от вашего вопля еще тупее, и у всех, даже у самых приспособленных к учебе, и у тех, что казались почти здоровыми, вдруг в ответном, хотя и немом, крике отверзались рты – и все недоумки спецшколы орали чудовищным онемевшим хором, и больная желтая слюна текла из всех этих испуганных психопатических ртов. Так не спрашивайте меня понапрасну, что думаю я о неистовом и чарующем вашем крике. О, с какою упоительною надсадой и болью кричал бы и я, если бы дано мне было кричать лишь в половину вашего крика! Но не дано, не дано, как слаб я, ваш наставник, перед вашим данным свыше талантом. Так кричите же вы – способнейший из способных, кричите за себя и за меня, и за всех нас, обманутых, оболганных, обесчещенных и оглупленных, за нас, идиотов и юродивых, дефективных и шизоидов, за воспитателей и воспитанников, за всех, кому не дано и кому уже заткнули их слюнявые рты, и кому скоро заткнут их, за всех без вины онемевших, немеющих, обезъязыченных – кричите, пьяня и пьянея: бациллы, бациллы, бациллы!»

***

Ещё несколько сцен и образов, которые необъяснимым образом, и скорее всего надолго застряли в моей больной памяти.

Образ тихого старого босоногого учителя географии Павла Норвегова, любимого наставника детей, сидящего на подоконнике в школьном коридоре и греющего босые замершие ступни ног своих о батарею, выпытывающего у детей, что же такого странного произошло в ним до того момента, когда он же перебрался с одного берега реки Лета на другой, то есть помер. У умершего наставника совсем отшибло память, он абсолютно ничего не помнил после своей смерти. Он является безумным Альтер-эго как нашего героя так и автора.
Как мы видим, покойные персонажи в безумном сознании нашего подростка живут вместе с живыми. Смерти нет пока жива странная поэтическая память нашего героя, причём практически обо всех персонажах романа наш странный малыш изредка упоминает как об умерших..

Два скелета в кабинете несравненной Веты Аркадьевны - учителя ботаники, один искусственный - другой настоящий. Это все, что осталось от того самого Норвегова, завещавшего после смерти свой остов Школе.

Притча о плотнике в пустыне, о котором были всего две доски и один ржавый гвоздь, и этого он соорудил распятие. А потом пришли люди, дали ему гвоздей и горсть зерен, и за эту плату он распял самого себя.

Козодой — скрытная ночная птица, которая поет в сумерках. В романе он появляется в лирических, зыбких фрагментах, связанных с ночными воспоминаниями, снами и дорогой. Козодой прилетает к мальчику в его ночных кошмарах.

Наш герой - маленький мальчик холодной зимой, играющий на аккордеоне на кладбище для умершей бабушки какую-то классическую сюиту около могилы бабушки. А вокруг завывает вьюга, сыплет мокрый снег и над мальчиком кружится рой настоящих снежных бабочек.

Ученица Школы и одноклассница главного героя Роза Ветрова, любимая ученица учителя Норвегова, одновременно символ розы ветров над школой и дачей героя, «Меловая девушка» с огромными глазами с длинной чёрной косой.  В монологах Павла Норвегова она предстаёт как «белая Роза Ветрова». Этот белый цвет подчёркивает её девственность, хрупкость и контрастирует с чёрной косой. Однако тело её беззащитное и могильного цвета, умирает в седьмом классе. Вообще из слов и невнятных откровений главного героя  создается впечатления, что они долгие - долгие годы прозябают в это самой Школе для дураков по сути в психо - неврологическом интернате.

***
В итоге роман Школа для дураков » был впервые опубликован в 1976 году в США (в городе Анн-Арбор, штат Мичиган) в легендарном эмигрантском издательстве «Ардис» (Ardis Publishing). Книга вышла на русском языке уже после того, как Саша Соколов эмигрировал из СССР в 1975 году. Роман можно читать с любой страницы, можно читать задом наперёд, начиная с конца и заканчивая первой страницей, можно  читать только чётные или наоборот. Ваше восприятие книги не чуть от этого не изменится и не пострадает. Роман до сих пор занимает совершенно уникальное место в русской и мировой классике - критики называют его русским Улиссом.
13.10.2026