Цвет изначальной тьмы I мистика до дрожи

Даниил привык работать с мертвецами. Для него каждая старинная картина была покойником, чью кожу нужно было бережно очистить от вековой грязи, копоти и чужих, неумелых перерисовок. Его мастерская на последнем этаже доходного дома у Пяти углов была завалена подрамниками, склянками с пихтовым лаком, скипидаром и скальпелями.
Но заказ, который привезли сегодня ночью в глухом закрытом экипаже, заставил его старого кота с шипением забиться под шкаф.
Заказчиком был граф Орлов - бледный, как церковная свеча, господин с трясущимися руками. Он выложил на стол тяжелый кошель с золотыми червонцами и завернутый в черную парчу холст.
- Верните ей первозданный вид, Даниил Андреевич, — шептал граф, оглядываясь на темные углы мастерской. - Но умоляю вас... не смотрите ей в глаза слишком долго. И ради всего святого, не соскабливайте третий слой. Что бы вы там ни увидели.
Когда граф ушел, Даниил аккуратно снял парчу. Перед ним предстал ростовой портрет молодой женщины в темном бархатном платье, датированный, судя по кракелюру (сетке трещин), началом XVIII века. Картина была в ужасном состоянии: лак потемнел и стал почти черным, скрывая детали лица. Но даже сквозь эту непроглядную муть Даниил почувствовал, как от холста исходит едва уловимый, сладковатый запах... сухих кладбищенских цветов.
Он взял ватный тампон, смочил его в специальном размягчающем растворе и осторожно провел по верхнему углу картины. Старый лак поддался, обнажая скрытое.
Под ним оказалась не краска. Под ним был... текст. Написанный мелкой латынью прямо по грунту, масляными белилами, смешанными с каким-то прахом.
«Суть ее не в холсте, суть ее в костях тех, кто на нее смотрел», - прочитал Даниил вслух.
В ту же секунду свеча на его столе полыхнула зеленым пламенем, а с портрета, словно растворяясь в скипидаре, начала медленно сходить вековая чернота.
Даниил работал три дня без сна, одержимый этим полотном. Его пальцы были покрыты въевшейся сажей и пигментами, а в голове стоял странный, монотонный шепот на незнакомом наречии.
Метод реставрации, которым он пользовался, был тайным. Его обучил старый мастер в Венеции. Это была не просто очистка, а «разупокоение холста». Чтобы снять чужие слои краски, не повредив оригинал, Даниил добавлял в растворитель каплю собственной крови. Кровь живого художника связывала его с волей того, кто создал картину века назад, позволяя видеть холст «насквозь».
К исходу третьих суток Даниил снял первый слой - грубую масляную замазку XIX века. Под ней открылся удивительный пейзаж: на заднем плане портрета вместо банальной гостиной высились уродливые, ломаные шпили полуразрушенного собора, которого никогда не было в архитектуре Петербурга.  Но самое страшное ждало его, когда он начал работать над лицом женщины.
Скальпель Даниила аккуратно снимал второй слой краски, обнажая идеальный овал лица, бледную кожу и... глаза. Глаза женщины на портрете были живыми. Они не были нарисованы - мастер использовал для зрачков тончайшие срезы обсидиана, которые отражали свет свечи так, словно женщина действительно следила за реставратором.
Даниил присмотрелся через лупу к кракелюру вокруг её шеи. И его сердце пропустило удар.
Сетки трещин на краске не были случайными. Они складывались в идеальные, анатомически точные узоры человеческих сухожилий и вен. Будто неизвестный художник не просто писал портрет, а анатомировал натурщицу прямо на холсте, вплетая её плоть в структуру масляных красок.
Вдруг Даниил заметил, что под вторым слоем, в районе груди женщины, проступает что-то еще. Тот самый третий слой, который граф Орлов запретил трогать.
Там, под слоем бархатного платья, угадывались очертания чего-то... шевелящегося. Если смотреть на картину прямо — это была просто тень. Но стоило отвести взгляд и посмотреть на холст боковым зрением, как казалось, что из груди женщины тянутся десятки тонких, нарисованных сажей черных щупалец или пальцев, которые пытаются нащупать края подрамника... 
В дверь мастерской бешено застучали. Даниил вздрогнул, выронив скальпель. За окном была глубокая ночь, туман заглядывал в стекла серой, тусклой маской.
На пороге стоял пристав следственных дел, барон Штольц — давний знакомый Даниила, который иногда привлекал его в качестве эксперта, когда на местах преступлений находили странные предметы искусства. Штольц был бледен, его шинель промокла насквозь.
- Даниил Андреевич, беда, - хрипло сказал пристав, проходя в комнату. — Граф Орлов... час назад покончил с собой в своем особняке на Мойке.
Даниил почувствовал, как внутри него всё заледенело. — Как?
- Очень странно, Даниил. Он... он выколол себе глаза серебряным пером для письма, а перед этим исписал всю стену своей спальни одной и той же фразой на латыни. Нам нужен ваш перевод. И еще... перед смертью он кричал слугам, что «Она вернулась в свой изначальный цвет».
Даниил медленно повернулся к портрету, стоявшему на мольберте.
В полумраке мастерской обсидиановые глаза женщины на картине блестели неестественно ярко. И теперь Даниил отчетливо видел: третий слой, который он едва задел растворителем, начал прорастать сквозь верхние слои краски. Черные, как сажа, нарисованные пальцы на холсте стали длиннее. Они уже коснулись тяжелой деревянной рамы.
- Штольц, - тихо произнес Даниил, не отрывая взгляда от картины. — Вы знаете, кто автор этого портрета?
- В документах графа мы нашли упоминание, - пристав подошел ближе, вглядываясь в холст. — Некий мастер Иеремия, чернокнижник из Малороссии, сожженный в 1740-м году за то, что оживлял свои полотна с помощью крови замученных натурщиц. Даниил... что это у нее на груди?
Барон протянул руку, собираясь коснуться темного пятна на холсте, где проступал запретный третий слой.
- Назад, Штольц! Не прикасайтесь! - крикнул Даниил, перехватывая руку пристава в воздухе.
Барон отпрянул. В ту же секунду из темного пятна на груди женщины проступила тонкая, как волос, струйка иссиня-черной масляной краски. Она неестественно потянулась вверх, против всех законов тяжести и притяжения, словно живое щупальце, пытающееся нащупать тепло человеческой кожи.
Запах кладбищенских цветов в мастерской стал удушающим. Обсидиановые глаза на холсте бешено заблестели, отражая испуганное лицо пристава. Даниил понял: картина пробудилась. Она уже забрала душу графа Орлова на расстоянии, а теперь, когда реставратор напитал её своей кровью через растворитель, тварь внутри холста обрела плоть.
- Что это за дьявольщина...- прошептал Штольц, хватаясь за рукоять револьвера.
- Пули её не возьмут, барон! Её нужно сжечь. Немедленно!
Даниил подскочил к мольберту. Преодолевая липкий, парализующий страх, он схватил тяжелую раму. Полотно отозвалось глухим, утробным звуком, похожим на хруст ломающихся ребер. Холст натянулся, словно живая кожа, не желая покидать мольберт.
С силой рванув картину на себя, Даниил швырнул её в глубь широкого камина, где еще тлели утренние угли. Он схватил бутыль со скипидаром и щедро плеснул прозрачную жидкость на лицо нарисованной женщины.
- Гори в аду, Иеремия! - Даниил бросил в камин горящую спичку.
Вспыхнуло яростное, высокое пламя. Но оно не было золотым или оранжевым. Огонь, охвативший чернокнижное полотно, окрасился в глубокий, мертвенно-фиолетовый цвет. Скипидар выгорел за секунды, но сама ткань и краска не превращались в пепел. Напротив, от жара масляные слои на портрете начали пузыриться, лопаться и... кричать. Из камина раздался пронзительный, многоголосый женский плач, переходящий в предсмертный хрип.
- Даниил, оно не горит! Посмотрите на углы! - закричал Штольц, пятясь к выходу.
Черная краска третьего слоя, растопленная фиолетовым пламенем, начала густыми каплями вытекать из камина прямо на паркет мастерской. Эти капли не дымились — они быстро расползались по полу, как ртуть, сливаясь в длинные, жгутообразные нити. Они устремились к ногам Даниила, выжигая на дереве глубокие черные борозды.
Тварь Иеремии не сгорала в обычном огне. Чтобы уничтожить её, требовалось разрушить оккультную связь, которую сам Даниил укрепил своей кровью.
Даниил судорожно оглядел мастерскую. Взгляд упал на склянку с пихтовой олифой и серебряный скальпель, которым он счищал краску. В венецианских гримуарах говорилось: «Что кровью призвано, то железом и солью изгнано быть должно».
- Штольц! Дайте мне соль! Там, на полке у кухни, банка с крупной солью! Живее! — крикнул Даниил, чувствуя, как черные нити краски уже коснулись подошв его сапог. Холод пронзил его ноги до самых коленей.
Пристав, преодолевая ужас, бросился к кухонному уголку, сшибая стулья, и швырнул Даниилу тяжелую глиняную банку.
Даниил перехватил её правой рукой, а левой схватил серебряный скальпель. Он полоснул себя по ладони — глубоко, до кости. Кровь брызнула на белые кристаллы соли.
— Именем Творца и силой живой души, изыди во тьму изначальную! - взревел он и швырнул пригоршню окровавленной соли прямо в центр фиолетового пламени, в полыхающие обсидиановые глаза портрета.
Раздался оглушительный взрыв. Камин выплюнул сноп фиолетовых искр. Живые нити краски на полу мгновенно задергались, свернулись в сухие, ломкие корки и рассыпались серым, безжизненным прахом.
Внутри камина раздался финальный, протяжный вздох. Фиолетовый огонь резко погас, оставив после себя лишь густую, едкую копоть.
Когда туман за окном начал бледнеть, уступая место серому петербургскому утру, всё было кончено.
Даниил сидел на полу у остывшего камина. Его левая рука была наспех перевязана разорванной рубашкой Штольца. Барон стоял рядом, нервно докуривая третью папиросу подряд и глядя на груду пепла.
От шедевра мастера Иеремии не осталось ничего, кроме двух оплавленных, почерневших кусочков вулканического обсидиана, которые когда-то были глазами проклятой женщины.
- Вы спасли нам жизнь, Даниил Андреевич, — тихо сказал Штольц, поправляя шинель. - Но что мы скажем канцелярии генерал-губернатора? Граф Орлов мертв, его бесценная картина исчезла... Меня же под суд отдадут.
Даниил медленно поднялся, чувствуя страшную, свинцовую усталость во всем теле. Он посмотрел на свои руки — на них навсегда въелся едва заметный фиолетовый оттенок под ногтями, напоминание об изначальном цвете чернокнижника.
- Скажите, что картина сгорела от несчастного случая, барон. Перегрев камина. А граф... граф сошел с ума от созерцания искусства. Это ведь почти правда.
Штольц молча кивнул и направился к выходу. Даниил остался один. Он подошел к окну, глядя на просыпающийся город. Миссия была завершена, проклятие уничтожено. Но Даниил знал: в подвалах старых особняков Петербурга, в частных коллекциях Европы и на пыльных рынках антиквариата всё еще ждут своего часа сотни других полотен. Картины, которые не просто запечатлели историю, а продолжают ею питаться. И его скальпель им еще понадобится.


Читает автор Александр - Просто ежик
Ссылка на видео: https://youtu.be/aTYRbGLvIuc