Берега

ВНУТРИСЕМЕЙНАЯ ПОЭМА

1.

Родина для отрока – девица,
для мужчины – женщина в соку.
Хорошо, что выпало родиться
нам с тобой на левом берегу.

Правый был песчаным и пологим,
там огни светились по ночам.
И неудивительно, что многим
он казался лучше. Но не нам.

Пусть у невысокого обрыва
нас встречали камни и кусты,
а дома стояли сиротливо
от реки всего на полверсты.

Не искали правого приюта:
пережив пожары и падёж,
уезжать не думали отсюда,
ибо лучше места не найдёшь.

Но пути (не наши, а Господни)
неисповедимы и строги:
мы близки и родственны сегодня,
а на завтра – кровные враги.

Всё, что было подлинно и свято,
стало и фальшиво, и грешно:
мать погибла, брат идёт на брата,
царство изнутри разделено.

2.

Как жаль, что только понарошку
во сне я вижу белый сад,
где старый домик в три окошка
и голубой его фасад,
где в занавески у порога
легко стучится мотылёк,
и кажется, ещё немного –
и мама выйдет на порог.

3.

В здравии и болезни,
утром и перед сном
мама нам пела песни
разные об одном:
"Луковое вы горе,
соль вы моя и мёд,
если б не жили в ссоре,
знали бы наперёд,
что порождают распри,
паче внутри семьи,
где караулит аспид,
нету страшней змеи:
речь его сладко льётся,
ярок его наряд,
но отвернись – вопьётся,
впустит смертельный яд,
и потечёт по вашим
венам гнилая смесь,
чтобы к утру над младшим
возобладала спесь.
Если возникнут дрязги
между родных сердец,
будет у нашей сказки
очень плохой конец".

4.

А было так. Ещё внутриутробно
сказал мне брат, толкаясь позади:
"Вдвоём во чреве очень неудобно,
а потому отсюда выходи!"

И я кричал, пока не вышел старшим,
за что потом от младшего терпел,
когда он мне устраивал демарши,
а иногда и полный беспредел.

И мама, наблюдая нашу всхожесть,
скрывала, кто приходится отцом:
мы, несмотря на видимую схожесть,
разнились и фигурой, и лицом.

Когда же приближались к пубертату,
пришёл огонь и выел всё окрест.
Мать, отходя, сказала мне и брату:
"Не вздумайте уйти из этих мест..."

5.

Помнишь, залаял охранник цепной
в белый крещенский мороз
на молодую особу с копной
огненно-рыжих волос?

Помнишь, как был её чарами сбит,
как говорят, наповал?
Всё-то ты помнишь, но делаешь вид,
будто запамятовал.

Я же всё видел. И с этого дня
вас обходил стороной.
Только вот женщина, выбрав меня,
стала моею женой.

"Нечего тень наводить на плетень" –
выдал ты, сердце скрепя.
Свадьбу сыграли, на следующий день
мы потеряли тебя.

6.

Заполночь ушли соседи
и растаяли во мгле.
Ночь темнела, много снеди
оставалось на столе.

Вышел месяц из тумана,
сделал вид, что ни при чём.
Наполнялись два стакана.
На закуску – щи с борщом,

каша пшённая с грибами,
каравай из отрубей.
Отчего столкнулись лбами,
я не помню – хоть убей.

Но тогда ещё под нами
затряслась сыра земля,
чтоб мы сделались врагами
на исходе февраля.

Я не помню разговора
ускользающую нить.
Ночь темнела, утро скоро
обещало наступить.

Уходили спать в угаре,
похмелялись поутру.
За окном в осенней хмари
вётлы гнулись на ветру.

7.

Не смог остановить – и наблюдал,
как ветер раздевает краснотал,
а брат уходит с малым узелком
туда, где даже воздух незнаком.

Я ждал тогда и верил, что в момент
его ухода главный аргумент
придёт на помощь. Но, увы и ах,
на деле всё не так, как на словах.

Мне ненавистен этот день и час,
когда последнее, что связывало нас,
разорвалось навек. И эту нить
я мог, но не сумел восстановить.

Он уходя сказал, но лишь для вида,
что это наша горька планида,
а значит мы не властны над судьбой.
Ну если так, то Бог с тобой!

8.

Смешанный лес редел,
прятался за рекой.
Я о тебе радел
так, как никто другой.

Нянчился бесперечь.
Думал на берегу:
буду тебя беречь –
сам себя сберегу.

Сколько минуло лет,
столько случилось зим.
Памяти белый свет
просто невыносим.

Будет предъявлен счёт,
и постановит суд.
Может, судья зачтёт
съеденной соли пуд.

Жили бы до сих пор,
если бы да кабы
не захотелось сор
вынести из избы.

9.

Это белые облака
или шапки заснеженных гор?
Не распознаешь, пока
не подойдёшь в упор.

Нарисованное панно
или природный такой пейзаж?
Ясно только одно –
этот ландшафт не наш.

Для чего ты ушёл сюда
и кому ты здесь нужен – ответь?
Эта не та среда,
где хочется умереть.

Здесь и воздух совсем не тот,
почва чужая, а в ней гробы.
Будто другой народ,
будто бы не рабы.

Носит вычурная земля
чужие символы на гербе.
Это твоя семья?
Или ты не в себе?

Это Запад, а не Восток,
привлекательные миражи.
Реку ты пересёк
ради чего, скажи?

Я стоял за тебя стеной,
но если время сойдёт с оси
и заразит войной?
Господи упаси...

10.

Нам выпало родиться и расти
в плохое время, господи прости.

Мы видели у нас на берегу
такое, что и молвить не могу.

Над нами издевались за рекой,
а мы махали дружеской рукой.

Любили их за розовый закат,
ценили за картель и синдикат.

А сами в это время, сняв штаны,
кричали: "Лишь бы не было войны!"

И нас разоружили, но взамен
война пришла под видом перемен.

Тогда-то мы и сделались юны:
нам семечек хватало и слюны,

чтоб наплевать на время и страну,
но, наплевав, мы дали слабину.

Среди друзей и неизвестных дам
глушили отвратительный "Агдам".

По кругу необычные бычки
ходили, расширяя нам зрачки.

Так время убивалось по ларькам
на призрачную радость дуракам.

Так мы и жили, родине под стать,
пока болела старенькая мать.

Так посреди разрухи и развала
ни родины, ни матери не стало.

11.

Округа смеркалась
и глохла в снегу,
толпа собиралась
на том берегу.

Я видел коктейлей
горящий сигнал
и тьму оголтелых
хмельных зазывал.

А там, у разломов
замёрзшей воды,
среди костоломов
куражился ты.

И вот затянулось
призывно "впе-рёд!",
толпа содрогнулась
и вышла на лёд.

12.

Когда я прибежал к родным пенатам,
там догорали остов и труба,
жена ушла, как выяснилось, с братом,
поскольку жизнь сурова и груба
казалась ей на этой части света,
а там, где брат, на правом берегу,
была не жизнь, а мятная конфета,
поэтому она сдалась врагу.

С тех пор прошёл ещё десяток вёсен,
и пепелище – памятник вражды –
позаросло стволами диких сосен,
и если нынче посмотреть с воды,
то будет виден бор вечнозелёный,
в котором, где-то в самой глубине,
ещё чернеет камень опалённый
мемориалом левой стороне.

13.

Породила нас периферия.
Мы её любили, вот те крест.
А ларьки – всего лишь терапия,
лучшее лекарство этих мест.

Разливая солнце по бутылкам,
уходили с ним за гаражи.
Чувствовали стриженным затылком,
что за нами нету ни души.

Кто же целовался с нами в губы,
кто же наше солнце своровал?
Не иначе женщины-суккубы
разделили с нами карнавал.

Сладкими занозами застряли
в сердце колдовские рубаи.
Это из-за них мы потеряли
головы вихрастые свои.

Боже мой, за что всё это было?
Для чего, ответь, и почему
мама нашу раму не отмыла
и ушла несчастная во тьму?

Пусть не пахло сказочным елеем,
грубо написалось на роду,
ни о чём мы с братом не жалеем –
жалость, к счастью, больше не в ходу.

30 сентября – 13 октября 2026