В семнадцать стал я военным. Приказано выжить

                Второй курс
           Приказано выжить


          На втором курсе нас переселили в казарму этажом ниже. Наше место заняли новые первокурсники. В новом помещении нас уплотнили с ребятами третьего курса. Причём старший курс находился в первой половине казармы, рядом с выходом. Это обстоятельство вызывало споры и происходили словесные стычки между курсантами.
       Наше нахождение в глубине помещения давали нам определённый карт-бланш в действиях при появлении дежурного по факу. Третьекурсников это бесило и они решили выяснить в драке свои претензии.
          Утром на зарядке курсы сошлись на дороге за зданием корпуса факультета. Мы были готовы дать отпор. Не понятно как, но между нами появились курсанты четвертого курса. Брат одного из наших учился на этом курсе. После приведения веских аргументов со стороны старшаков, разошлись миром.
   На следующий год третьекурсники свалили в общагу, а нас перевели в старую казарму батальона обеспечения.

    После летнего отпуска я привез в училище гражданские шмотки, которые находились в квартире у друга. После поездки моих родителей в страны соцлагеря на мне красовались: лиловый джинсовый костюм из Югославии, лакированные туфли из Польши, майка с футболистами из Болгарии, белая лёгкая курточка с никелированными молниями на карманах из ГДР.
     Я был упакован в фирму, о которой и не мечтал. Вспомнились слова: Я ведь тоже бываю местами в фирме, из переделанной песни «Феличита», под курсантский образ, которую мы пели под гитару.
     В этом прикиде патруль был не страшен. Начались посещения пивбара «РАК» на Крепостном, бара «ПОД ЯКОРЕМ», бара «РОСТОВЧАНКА», бара при «РОСИНКЕ». С наступлением холодов пришлось снова облачиться в казённые шмотки. Фирма ждала нового летнего сезона, скучая по восторженным взглядам ростовчанок.
         На втором курсе мы уже познакомились со злачными местами Ростова. Любимым местом проведения досуга в увольнении стал бар «Ростовчанка» на Красноармейской.  Здесь под коктейль вели светские беседы с понравившимися девчатами, танцуя под песни Дэмиса Русоса, Аббы, Моден Токинга, Бони-Мэ.
    При появлении патруля, одетые в форму курсанты, хавались в подсобках заведения. Бармены шли нам навстречу и способствовали нашему быстрому исчезновению из зала.
   В этом баре познакомились с компанией, которую возглавляла бандерша Ли,  корейского происхождения лет тридцати. Наступал Новый 1977 год. Проводить старый год решили в притоне частного сектора на Новом Поселении, где обосновалась эта компания. 31 декабря мы, получив увольнительные, втроём отправились к месту торжества. Небольшой снежок и лютый морозец напоминали нам что в Ростове зима.
     Пили, курили, танцевали, но наступало время возвращения. Прибыли на курс без опозданий и, сдав увольнительные, были отправлены спать, чтобы утром снова выйти в город. Какое утро? Какое спать? – бунтовали наши души, подогретые алкоголем и прочими излишествами. Души требовали продолжение банкета здесь и сейчас.
      Когда курс плавно отошёл ко сну, мы по-тихому собрались и, перепрыгнув через забор трёхметровой высоты в закутке, отправились на тачке дожигать встречу. Последствия нас мало интересовали – пьяному море по колено. Были уже вдвоем с Селезнем. Третий соскочил, внемля голосу разума.
   Компания уже была в изрядном подпитии. Новогодняя ёлка, мигая гирляндами, всем свои видом указывала на то, что праздник удался.
    В 4 утра в дверь постучали. На улице у калитки стоял военный уазик. Полусонная хозяйка открыла дверь и в комнату вошёл начальник курса. Где эти раздолбаи?  - услышали мы вопрос, прячась под никелированной кроватью с огромными шарами на спинках. Перед нашими глазами находились сапоги инквизитора. Пройдя сквозь тела спящих на кроватях и полу, и не найдя то, что искал, начкурса убыл, грозя: Ну я вам, суки, покажу! 
     Взревел мотор и шум двигателя растворился в ночи первого дня Нового года. Дело запахло керосином.
   Хмель начал покидать мозг. Мной было принято решение срочно возвращаться. Самоволка – серьёзное нарушение. Грозил арест с отбывание срока на гауптвахте, согласно дисциплинарному уставу. Да плюс ещё отягчающие обстоятельства – пьянка. Селезень решил остаться.
     Это же какая сцука сдала адресок? - думал я, пытаясь поймать такси.
    На курсе меня ждали не с распростёртыми объятиями. Экзекуция за содеянное последовала незамедлительно. По служебной и по партийной линии. Срочно собрали комсомольское собрание курса, где клеймили позором за нарушение основ армии – железной дисциплины. Стоял молча, внимая мнение товарищей.
     Строгий выговор и исключение из секретарей комсомольской организации были половиной наказания. Вторая половина – 10 суток гауптвахты.
      Все увольнения на курсе отменили и ждали Селезня. На вопросы о его местонахождении отвечал коротко: Был один, не знаю. Ловил на себе косые взгляды: Ну и сука же ты, Оршуля. Так оно и было. Мой авторитет опустился ниже плинтуса.
    Юрчик появился к обеду. Догулял и прибыл. Преодолевая забор подвернул ногу, сильно ушибся и двигаться не мог.  Два часа на морозе пытался покинуть закут и выползти к своим. Обмороженного его подобрали курсанты другого курса и доставили в казарму под белы рученьки.  Селезень получил такое же наказание. Отбывать гауптвахту предстояло вдвоём.
      Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Попасть на гарнизонную губу было делом особым – в очередь сукины дети. Для того чтобы отдать солдата на перевоспитание, необходимо было позолотить ручку начальника гауптвахты. За несколько банок масляной краски мы были переданы в руки органов наказания. Не сразу. Через два месяца.
   Потекли дни отсидки. Рано вставали, пристегивали на замки откидные кровати – вертолёты, к стенам. Уводились на работы под присмотром конвойного с автоматом. Тюрьма, Бля!
     Работали в разных местах города. На аэродроме убирали территорию. На военведовских складах грузили ящики. В военторге помогали женщинам перемещать тяжелые коробки. На улице стреляли сигареты и проносили сокамерникам. Курили в камерах как зэки, пуская дымок по стенам, дабы караульный не поднял шухер, с последующим шмоном. Время текло не валко, ни шатко. Везде люди живут.
     Вернулись на курс с полным осознанием содеянного. Сказать то, что я испытывал чувство неудобства в ограниченном решёткой пространстве, ничего не сказать. Да, виноват. Да, поделом. С кем не бывает. По своему стойкому убеждению считал, что будущий советский офицер должен всё испытать на своей шкуре.  В последствии мне приходилось сидеть и на офицерской губе, но это уже другая история.
           Практическим занятием в дисциплине «Военная топография» было ночное ориентирование в районе Чалтыря – пригорода Ростова. Преподавателем ставилась боевая задача: пройти из точки «А» в точку «В» за конкретное время, совершить «диверсию» и прибыть в место общего сбора. Использовали компас, карту и звёзды. В учебном классе на топографической карте прокладывали маршрут, готовили кроки.
     Настало время «ЧЕ». Двигались к цели в полной экипировке небольшими группами. С недавних стрельб на тактике были припасены учебные имитационные средства, не предусмотренные планом занятья. У нас были холостые патроны и учебные взрыв пакеты. Мы были готовы наводить ужас на врага, при этом тревожа мирное население округи.
   Знаки на карте одно, а на местности совсем другое, да ещё и ночью. Там, где должен был быть ручей с переправой, было болото, а где коровник – голое поле. За постоянной стрельбой и взрывами сбились с маршрута. Таяло драгоценное время. До точки «В» дошли, сняли контрольную записку, но вернуться к месту сбора не успевали. Пришлось привлекать местное население. Выйдя на дорогу с автоматом, остановили грузовик и попросили шофёра подбросить. Мужик пошёл нам на встречу и через пол минуты мы уже мчались навстречу своей отличной оценке. За пол километра остановили машину, поблагодарили «водилу» и, с видом уставших от быстрого бега, явились на глаза преподавателю. Получили оценку «отлично» и были названы молодцами.

   Сутками позже произошло событие, изрядно взбодрившее наши неокрепшие нервы. Обычно собирались по вечерам в бытовке. Кто-то чинил одежду, а основная масса располагалась, лёжа на полу. Кто-то сидел, прислонившись к стене. Слушали песни под гитару и травили байки.
         Тут в проёме двери появился Селезень со взрыв пакетом в руках: «Ну что рванём»? Зажигается спичка, начинает гореть бикфордов шнур, приводящий пакет в действие. Время до взрыва – секунды. «Да, не бздите»! – произносит он и кидает пакет в открытое окно над нашими головами.
      Пакет попадает в проём окна и отскакивает назад в комнату. Лежит у моих ног и загадочно шипит. Толпа сначала оцепенела, а потом бросилась врассыпную. Как говорится: Спасайся кто может. Вот-вот должен произойти взрыв.
       Не думая о грустном, беру пакет и через себя кидаю в окно. Пакет взрывается в воздухе, так и не долетев до земли.
       В свой адрес Юрчик услышал много лестных слов, не подозревая насколько он хорош. Эхо взрыва сотрясло город. «У военных вечно что-то взрывается», - подумали жители близлежащих домов. Это им было не в диковинку.
           Именно в этой бытовке на магнитофон был записан концерт, в котором участвовали все, кому не лень. Кто-то пел, кто-то стучал по табуретке, поддерживая ритм песни, кто-то откровенно орал и комментировал в микрофон происходящее. Эту запись, которую сохранило время, иногда слушаю и вспоминаю пацанов.
         Проходили и теорию вероятности, из которой узнали, что в азартных играх выиграть головой невозможно. Только шулеры выигрывали, благодаря ловкости рук и манипуляциями с картами. Казино всегда было в выигрыше, из-за чего было в почёте у мафиозных структур дикого запада. Было в почёте и у могучей кучки, продолжавшей выигрывать в «секу».
         Кое кто из курсантов ростовского разлива имел в гражданской жизни опыт фарцевать. Так в наших карманах появились заграничные сигареты: Винстон, Кэмэл, Мальборро. По три рубля за пачку. Этими пачками мы бравировали в барах. На столике рядом с коктейлем лежал
заграничный брэнд, всем своим видом говоривший, что мы тоже не пальцем деланы. В обычной курсантской жизни курили сигареты ростовской табачки: Приму по 14, и иногда Нашу Марку по 30 копеек, когда позволяли финансы. Ну а Космос по 70 копеек курили тогда, когда фирменные сигареты заканчивались.
      Пред отбойный досуг скрашивал телевизор, подвешенный к потолку в железном каркасе. В основном смотрели программу «Время», забитую в распорядок дня. Будущие офицеры должны были быть в курсе событий в стране, которую им предстояло защищать.
         Просмотр одного телевизора нас не устроил и в  складчину купили на курс в казарму проигрыватель пластинок. Слушали миньоны советских ВИА, которые покупали в увольнениях и привозили их дома. До дыр запилили Тухмановскую «Волну его памяти». Благодаря нашим предприимчивым хлопцам появились и пластинки популярных зарубежных групп Юрай Хип, Пинк Флоид, Назарет и конечно же двойной диск Битлов. Западное искусство стоило по полтиннику за «пласт». Приобреталось вскладчину любителями закордонного вокала и не очень любителями. Возражения нелюбителей не принимались. Один за всех и все за одного, как у мушкетёров.
   Однажды я получил письмо от девчонки, которая была моей первой любовью в школе. Она сообщила мне, что выходит замуж, и более ей писать письма нет необходимости.    В отчаянии я прибежал в казарму и сочинил песню, посвященную нашим прошлым отношениям. «Как же так? А, я? А, я»?  - задавал себе один и тот же вопрос. Это стало началом моей творческой деятельности в плане авторского сочинительства.

       До сей поры мной  написано более полутора тысячи песен, одна зонг опера - Мастер и Маргарита, которые болтаются сейчас на просторах всемирной паутины.
       Селезень со школы баловался сочинением стихов и это у него неплохо получалось. Он писал стихи, а я озвучивал их под гитару, накладывая стихи на нехитрые мелодии, рождавшиеся в голове. Песни тут же записывали на магнитофон для архивации. Магнитофон мне подарили родители в летнем отпуске, и он проследовал со мной на курс. Его нужно было законспирировать от посторонних глаз начальства. Нахождение его у меня могло вызвать кучу вопросов со стороны «особистов». Уж не шпион ли я? Шпионом я не был, а был обыкновенным парнем с глубоким чувством любви к своей Родине – где родился, там и пригодился.
      В прикроватной тумбочке снизу смастерил двойное дно, где и прятал кассетный Спутник. Так на магнитофонных записях сохранились наши с Юрчиком песенные опусы, которые хранятся у меня до сих пор. Со временем голоса наши огрубели под воздействием быта и никотина, но те, дающие иногда петуха голоса, иногда слушаю с замиранием сердца. Ведь было же!
Звучит песня: «Было, же»

        На втором курсе нас накрыло несколько эпидемий. Первая эпидемия – бритвенная, это когда после отпуска многие привезли опасные бритвы, для устранения щетины на лице.
       Скорее всего для понтов. Начальство, дабы чего не вышло, изъяли бритвы из тумбочек во избежание поножовщины – мало ли что. После конфискации все продолжили скрестись безопасными бритвами, вставляя в них железную «НЕВУ», или, в лучшем случае, нержавеющий «СПУТНИК».
   В конце курса все заразились курением табака через трубки.
      Завораживал ритуал: набить табак, выпотрошив сигарету, раскурить трубку. Всё это требовало определённых навыков и у многих получалось с трудом. После курения трубку надо было почистить. С трубкой в зубах, каждый видел себя капитаном в курсантских погонах.
       Из-за ограниченного времени между лекциями от трубок отказались. Проще и быстрее было смальнуть сигарету. Быстро закурил, сделал несколько затяжек, выбросил в урну и побежал за знаниями. Просто и сердито.
        Следующая болезнь к нам пришла из-за желания вести образцовые конспекты. Начали писать перьевыми чернильными авторучками. Их было несколько, заправленных разными чернилами: чёрными, синими, красными, зелёными. Кто-то использовал шариковые трёх, четырёх цветные. Ловким движением пальца менялся цвет в ручке. Красным подчеркивали основные выводы и цитаты. Остальными цветами писали абзацы лекции вперемешку.
       Такие цветные конспекты удосуживались высшей оценки и их наличие влияло на оценку при сдаче экзамена.
    Вот из-за такой дорогой, поршневой, чернильной ручки с золотым пером и произошла эта история.
      Такая ручка пропала у курсанта «Ш». А через неделю её обнаружили в руках курсанта «Г». Группа активных сослуживцев начали расследование, которое привело к «уголовке». Не получив убедительных ответов на происхождение данного предмета в его собственности, исполнили наказание, которое привело обвиняемого в краже в санчасть с поломанным носом.
     Обращение в медицинское учреждение не оставалось без выяснения причин получения травмы. Началось расследование командованием факультета данного инцидента. За драку с тяжкими последствиями нам грозило до трёх лет дисциплинарного батальона. Мы шли в откат. На курсе всегда были глаза и уши, и всё, происходящее на курсе, становилось гласным в определённых кругах.
     «Г» твердил, что упал с кровати и ударился о былку спинки кровати. Типа несчастный случай. На том все и успокоилось. Нет заявы – нет и виновников. В следующий раз будь поосторожней. Теперь на нас было сконцентрировано всё внимание, дабы чего не натворили. Курс должен был дойти до окончания с максимальным количеством лейтенантов. 
          На одной из лекций по ракетному топливу изучали заряды, используемые в реактивных снарядах легендарной «Катюши».
      В этих неуправляемых двигателях использовались трубки, используемые для тяги двигателя, диаметром 3 сантиметра и длиной в метр, собираемые в пакет из нескольких штук. Рассказывая о боевом применении и гении советской науки, преподаватель размахивал образцом как указкой. Из глубины аудитории раздался требовательный голос: А, можно пустить заряд по рядам для более глубокого изучения на ощупь?  Лектор передал трубку на первую парту и продолжил рассказ. Это было его фатальной ошибкой. Наши пытливые умы начали изучать предмет, попавший в руки, через чур глубоко.
    В конце лекции полковник потребовал вернуть экспонат.
Пособие вернулось, но не в первоначальном виде. На столе оказалось несколько огрызков от целой палки. Длинна их не соответствовала первоначальной длине. На одном из отрезков был вырезан мужской член. Твёрдость предмета позволяла с помощью перочинного ножичка, а они были всегда с нами – мало ли, своять художественное произведение. Ну, сумасшедшие – что взять то с нас.  Призывы сдать отрезанные от цилиндра куски не возымели силы.
    Мы же должны были проверить топливо на деле в реальной боевой обстановке. Обыска не последовало и в     карманах притаились химические объекты, для нашего дальнейшего изучения.
      Топливо сгорало с определённой скоростью, обусловленной площадью горения. Отверстие в трубке создавало усиление тяги за счёт той самой площади. Подожжённый кусок, лежа на асфальте, начал стремительное движение - хаотичное и непредсказуемое. Нам пришлось, прыгая в стороны, увиливать от мечущегося отрезка, дабы не попасть в зону поражения. При этом предмет издавал свист, переходящий в вой, вызывая у нас панику и чувство повышенной тревоги. Ох, как мы теперь понимали фрицев под Оршей, где состоялся первый исторический залп секретного оружия. От созерцания уведенного, получили полное удовлетворение и гордились за плоды советских химиков.  Через десять секунд огрызок затих, не причинив ни нам, ни окружающей среде никакого вреда.
      Более на лекциях следующих курсов преподаватели не приносили на обозрение изделие в натуре. Всё изучалось по плакатам, вывешенным на стенах.
        Для того чтобы быть привлекательными в компании девчонок, многие из нас заводили записные книжки карманного типа, в которые заносились под номерами с ключевой фразой анекдоты. Так изучалось и аккумулировалось народное творчество, услышанное где-то.
    Такой рассказчик становился душой компании и всегда был в центре внимания глаз прекрасной половины человечества.
    Частенько после отбоя из темноты казармы летело загадочное: Анекдот сто тринадцать! Раздавался всеобщий        хохот, прерывающийся басом старшины: Ну ка, спать!

    Из зимнего отпуска не вернулся курсант. ЧэПэ. Неделю курс жил ожиданием, задавая естественный вопрос: Что, где, когда?
    Шкалик появился в дверях казармы в послеобеденное время. Вид его напоминал узника концлагеря: впалые глаза, вокруг которых были чёрные морщинки - результат воздействия угольной пыли. Шинель и «парадка» потеряли шик и блеск, издавая запах сланца. Казалось, что его руки не мылись полгода. На все летевшие навстречу вопросы отвечал коротко: Спать! Спать! Спать!
     Выспавшись и отмывшись от грязи, он поведал грустную историю, произошедшую на киевском вокзале во время возвращения из отпуска. Его задержал патруль. Особо не церемонились, видимо была разнарядка наловить людей в форме для разгрузки вагонов с углём. Неделю, находясь на исторической гауптвахте на улице Январского восстания в камере № 26 с мемориальной табличкой: «Здесь сидел Котовский. Сбежал», Ткачик без сна и покоя на морозе разгружал, отрабатывая сутки. Я тоже узнал попозже, что такое гауптвахта, но свои сутки я отбывал рядом с Альма-Матер.

         В программе обучения были предметы, которые, априори, невозможно было сдать. Таким предметом был сопромат. Километровые формулы на нескольких досках, исписанные преподавателем, не хотели селиться в наших мозгах.
   Единственным способом сдать экзамен был ответ на свой билет. Этот билет нужно было вытянуть из рук экзаменатора.
 Уж один то билет вызубрить мы были в состоянии. Но для того, чтобы нужный билет попал в руки, нужно было взять кафедру сопромата на «гоп-стоп».
       Девчонки, работающие на кафедре, нам помогли. С ними мы были в дружеских, почти любовных отношениях. Они сделали слепок ключа от сейфа, где хранилось билеты, а в ночь ограбления оставили окна помещения, куда мы должны были проникнуть. Шпингалеты окон были не застёгнуты.

   Ночью, когда училище мирно похрапывало, пошли на дело.
После проникновения в помещение, фонариком высветили сейф. Ключ, изготовленный кустарным способом, вставили в замок. Замок открываться не хотел. Видимо при изготовлении что-то не допилили. Испарина покрыла наши криминальные лбы. Несколько тревожных минут двигали ключ в разных направлениях, применяя нечеловеческие усилия: «Ну давай же. Давай»! Замок дал. Тихо щелкнув, предоставил нам доступ к цели. У нас в руках была стопка заветных конвертов, в которых находились листки с вопросами билетов. Записывали вопросы билетов и на торце конвертов ставили метки фломастерами разных цветов – точки, короткие и длинные полоски, прямо азбука Морзе.
       На отдельный листок записывали вопросы и номера билетов, а напротив ставили аналогичные метки фломастером. С этого листа шло распределение билетов среди сдающих. Приведя всё в полный порядок, покинули кафедру и отправились в казарму, где начиналась сама подготовка к экзамену.
    Ночь была длинная и все штудировали свои билеты. Тренировались в вытягивании нужного конверта с нанесённым крапом. Была изготовлена вторая стопка, аналогичная той, что находилась в сейфе. Проколов быть не должно.
        Ровно по расписанию начался экзамен. Первая половина прошла на «ура» - каждый сдающий четко вытягивал нужный билет. В этой половине сдал и я. Преподавателя удивляло то, что после отличного ответа, курсант плыл на дополнительных вопросах, мямля что-то непотребное. «Ну как же так»? – вопрошал полковник. «Так хорошо отвечали и вдруг на тебе, извините, но отлично поставить не могу». «Да ради Бога, лишь бы не два», - думали про себя в ответ, получая приглашение в зимний отпуск.
   Через пять часов в системе произошёл сбой – кто-то вытянул чужой билет. Спасибо курсовым офицерам, которые проносили шпоры в класс. Они тоже боролись за показатели вверенного им курса, работая в команде. Шпоры в обязательном порядке писали на все билеты, на всякий случай. И это случай не заставил себя ждать. Шпоры были сосредоточены в мозговом центре, которым руководил командир учебного отделения. Он держал ход сдачи под строгим контролем и в случае необходимости быстро находил шпаргалку с нужным ответом, предавал в руки курсового офицера. От него заветный листок попадал на
стол, терпящего бедствие курсанта. Сдача экзамена закончилась далеко за полночь.
      Толи это была очередная придурь, толи полное слияние душ по прошествии двух лет, не знаю, но перед летним отпуском бойцы нашего строевого в полном составе подписали документ следующего содержания. Привожу дословно, дабы бумага сейчас у меня перед глазами:
    Я, т.е. член (личный состав) 1-го отделения подписуюсь в том, что после летнего отпуска подстригусь налысо и если я не подстригусь самолично, то буду благодарен , если меня обстригут ночью.
   В чём и подписуюсь: Оршуляк, Туранский, Сушков, Лазюк, Князев, Дёмин, Бабий, Ткачук, Головачёв, Бабичев, Пустылник. Подписи Знатнова - командира отделения не оказалось, хотя на общем собрании он был. Видимо я промухал и не доглядел, а может он спецом не захотел ставить подпись.
   На обратной стороне запись: Если, кто-либо из подписавшихся не будет острижен на лысо, то я поставлю познее бутылку Экстры. (орфография сохранена).
        После отпуска все прибыли остриженными на лысо, видимо зажопили спиртное. Волосатым прибыл только один Вовчик. Сержанта схватили и повели на экзекуцию по удалению волос в бытовую комнату. Был он невысокого роста и все его попытки вырваться были тщетны. Сказал – сделал. Что в жопу орать то. Наш командир орал, брыкался и просил пощады. У него через месяц должна была быть свадьба. Смилостивились. У него на свадьбе выпили проигранную им водку.
 
     В конце второго курса нас охватила новая эпидемия: написание рапортов на увольнение из училища. В рапорте на имя начальника факультета указывались причины, побудившие написать бумагу. Если рапорт удовлетворяли, то курсант просто увольнялся за порог училища – два года армии у него были на плечах. Такому пареньку выдавалась справка о том, что он прослушал 2 курса по таким-то дисциплинам. С такой справкой можно было поступить на третий курс технического ВУЗа. Получалось и армию отслужил и время не потерял.
     Командование факультета с таким заболеванием давно научилось бороться, и методика лечения было отработана до автоматизма. Перед дверью начальника факультета выстроилась очередь из хитрожопиков, в числе которых был и я. За столом восседал полковник, а перед ним стопка рапортов. Выслушав блеяние по поводу того, что мол не создан для армии, не достоин высокого звания офицера, сделал неправильный выбор, Федоров рвал рапорт, говорил: «Пошёл на хер. Следующий»!
   За пол часа эпидемия была побеждена. Начфака стал могильщиком наших надежд на светлое будущее. Через пол часа все были здоровы и счастливы. Отработанная система сбоев не давала. Курс продолжил обучение без потерь.
     Во время одного из вечеров, организованного в училище, в доме культуры, я познакомился с девчонкой, в дальнейшем оказавшейся дочерью майора Панченко -  коменданта училища и грозой всех курсантов, находящихся на подведомственной ему территории. От него пахло неприятностями, которые он может организовать любому курсанту, попавшему на его глаза. Поэтому, видя его за сотни вёрст, оббегали другими, непересекающимися дорожками.  Всякая кривая на пути начальника намного короче прямой, на которой он стоит – гласила курсантская поговорка, которая явно расходилась с расчётами классической математики. Это была суровая правда наших будней.
     Видимо, я приглянулся Иришке, и мы начали встречаться. Иногда, отобедав у неё дома, который находился напротив училища через проспект Октября, проходили беседы с её папашей по поводу моего видения дальнейшей службы.   
   Смекнув на то, что папаша намекает на более глубокие отношения с Ириной, которые после женитьбы могут изменить моё светлое будущее в виде получения должности в самом училище после его окончания, было принято решения отдалиться на галактическое расстояния от этой семьи.  Я ещё тогда не был готов наложить семейные узы на свои подрастающие плечи. 
      Мы расстались. Я просто растворился в череде дней боевой и политической подготовки. Такого скотского отношения к родной дочке майор Панченко стерпеть не мог.   
На протяжении всех лет моего обучения в училище это ощущал на собственной шкуре. Его рентгеновские лучи, сканировавшие меня на расстоянии, чувствовались на каждом шагу. Я был занесён в его список, в разряд неблагонадёжных.
      Список этот держался на особом контроле. Ничего, как говорится, личного. Служба превыше личного. Так я похоронил своё светлое будущее, даже не прикоснувшись к нему пальцем.
     Во время возвращения из увольнения майор Панченко часто встречал курсантов лично на КПП. Пройти сквозь рентген его глаз, когда ты в лёгком подпитии, было невозможно. Такие отловы заканчивались как правило взысканиями с вытекающими последствиями – лишения на месяц очередного увольнения и комсомольскими собраниями: Ату его!
     Курсанты после окончания увольнения, находившиеся под глубоким шефе, желая пройти в училище, спрашивали у выходящих из КПП: «Панча там»? Одним из способов не встретится с комендантом было возвращение через забор в укромном месте. Из двух зол не выбирают худшее.
    В один из воскресных дней после окончания увольнения наши пути свела судьба. Естественно я был под чарами градуса портвейна и оправдываться было бесполезно. Со мной был Князь и тоже попал под раздачу.
   Суть раздачи состояла в следующем. Мы были должны отловить всех котов, которые терроризировали жильцов
«Санта-Марии» – общаги для работников и служащих училища.
      Количество котов и кошек не должно было быть менее 20 особей. Это задача. Средство для её выполнения – два холщовых мешка из-под муки. Забрав у нас военные билеты и увольнительные, сказал: «Чего ждём? Вперёд»!
    Главным местом скопления животных был подвал. Заделав все выходящие на улицу отдушины подручными средствами и оставив одно для отхода, приступили к акции. Князь держал мешок напротив свободного отверстия из подвала, а я пошёл наводить «шухер» внизу. Услышав крики и шум, животные спросонья, не понимая что происходит, кинулись на утёк. 
        На утёке - был капкан. Основная масса была выловлена. Осталось провести рейд по этажам и лестничным клеткам. Кошки и коты не имели особого желания сдаваться в руки экзекуторов. Кто-то выскакивал в форточки пролётов, кто - то оставлял царапины на руках и лице. Выскакивали и неслись прочь, сломя голову.  Это была схватка не на жизнь, а на смерть. Победой в этой схватке для котов было продолжение существования в облюбованном месте, а для нас – избежать сурового наказания за пьянку. Неизвестно кто кого победил, но эта ночь запомнилась на всю жизнь.
    К трём часам ночи приволокли мешки с шевелящимся содержимым. Содержимое не только шевелилась, но и ещё раздирающе орала. На КПП вызвали коменданта. Хмель уже давно покинул наши головы. Мы были трезвы аки стёкла в Цейсовской лупе.
    Содержимое мешков приятно удивило майора. Молча отдал нам документы и разрешил ретироваться в казарму. Наказаний за наше отсутствие на вечерней поверке не последовало. Значит майор предупредил, что мы в его подчинении занимаемся ответственной работой. Значит повезло. Продолжаем осваивать настоящее дело военным образом.
    Летняя сессия была сдана без особых проблем и нас ждали 30 дней погружения в гражданку.
   А погружение происходило на берегу Чёрного моря в Геленджике, куда я, Селезень и Працан отправились восстанавливать свои мощи, изнурённые постоянной учёбой.
       У Селезня отец был директором предприятия ВОЗ в Краснодаре. У предприятия на берегу моря стояли домики, в которых отдыхали слабовидящие. Такой отдельный домик достался и нам на 12 дней. С нами в домике жил бывший уголовник, а ныне работник предприятия. В домике было 4 кровати и всё. Остальное за стенами – воздух и море. И полная свобода в действии.
       Действия были бурными. На пляж ходили с гитарой и знакомились с понравившимися девчонками, а вечером с ними ходили в парк на танцы. Исполнением патриотических песен снискали уважение у отдыхающих. При появлении нас на пляже нам уже было уготовано свободное место. Время пролетело быстро. Помню: драку на танцах с местными, пьяную немолодую бабу, которая чуть не завалила, примкнувшего к нам мента, из его же пистолета, ночи напролёт на берегу моря под портвейн, фокусы из хлебного мякиша в исполнении бывшего зэка, и гитара, гитара, гитара.
     Деньги кончились и на дорогу в Краснодар их катастрофически не хватало. Решили добираться автостопом. Вышли на трассу и поймали попутку. После Горячего Ключа снова стояли на трассе и голосовали.  И о чудо! Бог нас услышал. На обочине Працан нашёл трояк. Осмотрели траву обочины, увидели пятёрку, потом ещё трояк, потом червонец.
«Да тут на кабак хватит», - не сдерживая эмоций, громко восклицал Селезень. Так оно и получилось. Позже.
   Во время нахождения у родителей мои мысли всё чаще возвращали меня туда, где я пробыл уже целых два года.
   Армавирские друзья служили в армии и тоска по новым друзьям звала меня в училище.