В семнадцать стал я военным. Никто не хотел умират

              Никто не хотел умирать

      Полевой лагерь принял всех абитуриентов, поступающих на разные факультеты. При общении абитуриенты других факультетов не пересекались. У каждого было своя территория обитания.
     Самым представительным был политфак. Их было в разы больше. Именно от них и пришла беда, именуемая дизентерийной палочкой. Видимо на территории, где
размещался политфак, были созданы идеальные условия для процветания и стремительного штурма здоровой среды бациллами. 
       По воскресеньям были родительские дни. Желая подкормить, отощавших на казенных харчах своих чад, папы и мамы везли в сумках все то, что могло быть усвоено растущими организмами. К тому, что приобреталось в «чепке» (очередное новое слово), а в нём было только печенье и трёхкилограммовые жестяные банки со сгущенкой, купленные в складчину и употребляемые постепенно в течении нескольких дней, присоединялись овощи и фрукты, колбасы и мучные изделия в виде пирожков. И если со сгущенкой ничего не могло произойти, кроме того, что вездесущие муравьи быстро протаптывали дорогу к сладкому, разбавляя сахар муравьиной кислотой в виде забальзамированных тысяч насекомых, то со снедью, привезенной родителями, бактерии дизентерии завели дружбу. Недаром грозное название - болезнь грязных рук, олицетворяло наличие и выполнение строгих правил.
          Чаще мой руки и будет счастье. Видимо на такую толпу курсантов явно не хватало рукомойников или знания в области сан гигиены были проигнорированы, но пришла беда! Как раз перед курсом молодого бойца.
   Тучи эпидемии сгустились над лагерем. Политфак был изолирован от всего мира и мы замерли в гнетущем ожидании. Как бы чего не вышло. Вышло. Вернее вышли.
        Ждать пришлось недолго. Появились первые дристуны и среди нас. Медицинская часть в лице одного работника – симпатичной белокурой женщины Светланы, подняла над кунгом с красным крестом чёрный флаг. СОС! ВСЕ НА БОРЬБУ! Все пошли гурьбой на сдачу анализов на предмет нахождения заразы в теле. Так появилось в обиходе слово: ВЕРТОЛЁТ. Эдакая алюминиевая проволока двадцати пяти сантиметров, согнутая пополам и скрученная винтом. Это был заборник проб. Он вставлялся в ЗПО – известное всем место, а после извлечения отправлялся под микроскоп. Искалась палочка. И палочку находили. Кто ищет, тот всегда найдет!
             Появились списки с заболевшими. В их числе оказался и я. Хорошо начинается служба, - взгрустнулось мне. На территории лагеря появилась обсервация, которая была обнесена колючкой. Именно за колючкой собрали всех, кого не обошла беда. Те же палатки, тот же быт, только полная изоляция. И форма одежды была другая, видимо для того, чтобы, увидев такого подраздетого паренька, обойти его за версту, тем самым обезопасив себя.
             Форма одежды номер пять включала в себя: пилотку, майку, трусы, ремень с фляжкой и сапоги. Фляжка была неотъемлемым атрибутом борьбы с эпидемией. В ней постоянно находилась кипяченая вода. Остальные источники для всех были закрыты. Начиналась локализация очага. Из ста человек, принятых на механический факультет, в обсерваторию загремело около полусотни. Другая полусотня по полной форме шагала на полевом плацу, поднимая пыль столбом, бегала кроссы, ходила в наряды на кухню и к грибку, помогала местному колхозу в сборе урожая помидоров. Мы тоже начали проходить курс молодого бойца, изучая уставы и маршируя в своей экстравагантной форме. Через пару дней набили мозоли на ногах и нам было разрешено находиться в тапочках. Еда была диетическая. Каша, каша, каша.
   Те, кто остался по другую линию фронта, ездили на помидоры. Ростовские степи. Жара за сорок. Единственной компенсацией за пытки под солнцем был обед. Колхоз кормил работников от пуза. После возвращения пацанов с сельхоз работ перепадало и нам. Несмотря на запреты общения, друзья тайными тропами приходили к колючке и подкармливали нас котлетами и хлебом с помидорами. От них мы узнавали последние новости на курсе, в котором были сформированы три учебных отделения, а в каждом учебном ещё и три строевых. Я попал в первое учебное и в первое строевое. Привычка быть всегда только первым проявила себя и здесь.
      Единственным способом слинять с сельхоз работ было отправиться в наряд по кухне, хотя этот «ченч» нес в себе определенные издержки. Работников кухни по три раза за сутки  «вертолётили». Приходилась делать выбор: иль на солнце или в жопу.
      При медчасти, которая представляла собой вагончик на колёсах, постоянно дежурила пара курсантов. Резала проволоку и крутила индикаторы дизентерии.
     Вечером полная выварка использованных проволочек отправлялась на помойку, где палочка, видимо и почивала в бонзу.
   Туалеты были смачно засыпаны хлоркой. Оправлять естественную надобность приходилось, прикладывая героические усилия. Порой наощупь.
   А тем временем жизнь в обсервации шла своим чередом. Пили таблетки, сдавали анализы на высев палочки, шагали строевой в тапочках и ждали наступления ночи. Ведь именно ночью происходили самые занимательные события.   
   Дополнительным лекарством, способным погубить ненавистную палочку, были самогон и вино. Каждую ночь мы отправляли гонцов за лекарством. На ремень цеплялась бусинка из нескольких фляжек. Это были цистерны для алкоголя. Выбирали сильных, неистощённых проклятой болезнью, чтобы сокращалось время доставки градуса к потребителю. Бегали в уже известный хутор Калинин.
        По прибытию алкогольного конвоя накрывалась поляна, на которой красовались дары колхоза.
       Вином продолжалось лечение, которое иногда заканчивалось иногда с рассветом. Жили мы на отшибе и плотного контроля со стороны откомандированных офицеров училища не наблюдали. Где пьянка, там и гулянка. Благо гитара рядом. Мы были нормальными пацанами. Не скажу, что такое происходило каждую ночь, но наше желание убить микробы было стойким и всепоглащающим.
           Поглащать однажды пришлось и одеколон, после того как нашего очередного курьера перехватила комендантская служба. Началось разбирательство, но круговая порука сделал свое дело. Никто никого не сдал. Дело решили отпраздновать. Пить нечего. Тут, кто-то предложил: А давай те - ка бахнем одеколончику. Ведь ЗэКа пьют, а мы что лысые? А, давайте! - пронеслось в палатке. Сказано - сделано. Содержимое всех находившихся под руками пузырьков с одеколоном, переместилось в эмалированную кружку. Загулял, щемящий свободой, запах цветов и лугов: Тройного, Саши, Консула, Наташи, Шипра. Вся эта ароматная смесь должна была отправиться в желудок и вызвать у нас чувство полной удовлетворённости.  И переместилась. Я был третьим в кругу кружки по рукам. Сделав глоток понял, что удовлетворение просится наружу. Желудок яростно сопротивлялся неожиданному вливанию неизвестного происхождения и сделал мне ручкой. Через пару минут все содержимое, с прихваченной вечерней кашей, расположилось на окрестных кустах. Три дня стоял во рту выворачивающий наизнанку запах. Внутренний голос шептал: «Туда ты больше не ездец».
     Текло время. Количество обсервирующих уменьшалось, только почему-то палочка из моего организма не хотела исчезать. Даже, проодеколоненная до неприличия, стояла насмерть.
     Заканчивалось лето. Вся «обитура» на речном теплоходе готовилась к переезду в училище. Там - получение парадной формы и принятие присяги на плацу с автоматом. Рядом знакомые и близкие. Глядят на тебя с восторженными глазами. Вот это мужики.
          После победы над эпидемией обсерваторий был ликвидирован и пять человек, в том числе и я поехали на санитарной машине в ростовский госпиталь ОВГ 1602. С курса нас было трое. Я, Селезень и Працан. Судьба решила, что мы пока ещё не мужики.
              В Госпитале на краю территории были расставлены большие армейские палатки на 50 человек, в которых поставили двух ярусные кровати. Пустое времяпрепровождение. Только таблетки и всё. В заборе была дыра и после отбоя мы выдвигались на речку Темерник, которая протекала рядом. Друзья Працана, а он был ростовским, приносили вермут и закусь. Видимо вермут и прикончил вездесущую палочку.
   Выписали нас из госпиталя 4 сентября, когда наш курс уже приступил к занятиям.
        Присягу приняли в кабинете зам начальника училища. Были названы молодцами и отправлены в казарму постигать профессию кадрового военного.
          Карманы были пусты, так как родительские деньги пошли на лекарство, а впереди замаячила первая курсантская «спипуха» в размере 7 рублей и 30 копеек…