В Казанском - ладан...

На море тихо... Волны шепчут по песочку,
Ракушки бережно собою омывая.
А у меня другая заморочка:
Моя подруга завтра в Питер уезжает...
И напросился я с любимой в пару,
Шоб не скучать, да и дела уладить
С братвою северной, и привезти товару,
Шоб перед Тосей косяки; загладить

А Петроград ещё от дыма не очухался.
Ох, натерпелся этот северный приют.
Хоть я в Одессе тоже пороха нанюхался,
Уж есть на шо поудивляться тут.
И выплывает на перрон моя красавица,
На камни улиц после мягкого купе,
Ну до чего же мне её походка нравится
И ножки стройные в фасонном галифе.

На Невском людно, я - вперёд, за мною - Тося,
Она в фасонной коже, словно комиссар.
А на меня прохожий глаз свирепый косит,
Иду, как мерин сивый, на мясной базар!
А у неё в кармане — чистый партбилет,
А у меня под пиджаком — наган и воля.
Она кричит: «Григорий, бога в мире нет!»,
А я шепчу: «Без бога, Тося, нету фарта на гастролях».

А Петроград огнями тусклыми качается,
Кабацкий дым и скрипки плачут про любовь.
И комиссарша вору тихо улыбается,
И закипает в жилах одессита кровь!

Я ж перед ней, шальной, загладить взялся косяки;,
И потащил партийную под своды у собора.
Там у Казанского крестились мужики,
А мы зашли без шума, шухера и спора.
Она ж — ячейка, и толстовский идеал,
Ей - ленинизм, шоб все в свободе закипали!
Но я упрямо на венчаньи настоял,
Шоб перед небом мы с тобой законом стали.

А Петроград крестами в небо упирается,
В Казанском - ладан, свечи тусклые горят...
Моя чекистка пред иконой преклоняется,
Хоть за такое навека в ЧеКа сгноя;т!

Глаза закроет — видит Ленина впотьмах,
Глаза откроет — Гриша кольца золотые держит.
Она ж прибить меня могла давно в размах,
Но женским сердцем любит вора, нежно-нежно.
Поп затянул, кадилом замахал,
Она стоит в косынке ситцевой и галифе...
И вор в законе тихо прошептал:
«Теперь спокойно мы обмоем в кафе...»